Родные неизвестные солдаты

Если нам с женой сложить наших старших родственников, затронутых войной, то много получится. Как у всех. И как у всех война для каждого, по рассказам бабушек и мам, сложилась по-разному.

Для кого-то в сравнении с другими «легко» — за баранкой легковушки, возившей по фронтовым дорогам писателя Константина Федина. От этого остались на память несколько фигурок дрезденского фарфора, вывезенного из Германии после победы.

Для кого-то почти по-книжному, героически — сбежал подростком из дома на фронт, сняли с поезда, в дело так и не попал, став летчиком после войны.

Для кого-то обернулась потерей зрения и инвалидностью. Жизнью во тьме, в которой последний проблеск в памяти — она самая, война (мир на всю оставшуюся и долгую жизнь только понаслышке, но от этого не менее ценный).

Для кого-то могилой на Куликовом поле XX века, на Курской Дуге.

Для кого-то стала источником оптимизма и удивительной, невероятной жажды жизни, зарядом света и жизнелюбия, который не кончался до старости и изливался на племянников и племянниц, доброго юмора и жизнерадостности, которые поглотили все воспоминания об ужасах нацистского концлагеря.

Но то, что объединяло их, оставшихся в живых, и дождавшихся нас, внуков, так это то, что о войне они никогда не рассказывали. Не хвастали. Не пугали. Не говорили: «Вот помню я…». Не чувствовали в войне предмет для разговора. Было и прошло.

Сколько раз просили: «Дед, ну расскажи о войне!»

И ничего. Напрягаю память изо всех сил, и не могу вспомнить. С женой то же самое. Остались от дедов, увенчанных наградами, молчание и общие слова.

«Шли, шли… И тут меня ранило». Вот и все.

Лишь изредка, вскользь вырывалось нечаянно напоминание о той, Великой, Отечественной в виде непонятной нелюбви к японцам. Или бережливости к еде. Тот дед, прошедший через концлагерь, мог, не моргнув глазом, съесть тронутое уже тухлятиной яйцо (не пропадать же добру!). А мать, тогда самая младшенькая в семье, укором нам, маленьким: «Эх, а мы ведь тогда, и картофельным очисткам рады были». Или в виде невольного согласия: «Да, было, когда шли, было приказано, если сорвешься, падать беззвучно».

А так, о войне в основном молчание. И рождалось невольное удивление. Как же? Война — это подвиг. Вот и медали, ордена — все они за что-то, за заслуги.

Я знаю, нам в школе объясняли, я в книжках читал. Там прямо сказано, что медали так не раздают. Ведь не могли же деды получить их просто за то, что «шли, шли и шли, а потом их ранило».

И вот, выходит, что все, что я знаю о войне, я знаю не от дедов, а из книг и фильмов. Правда ли там?

Война редко бывает бравурной, но из книг последних десятилетий, переполненных «настоящей правдой о войне», о которой не рассказывали нам деды, вряд ли можно вынести неприятие войны, весь ее ужас. Это не вполне история, это не антивоенная проза, это не рассказ о войне. Там весь прицел сбит. Страшно, что из человека кровь хлещет фонтаном, и никого в помощь, страшно, что гибли глупо, а что гибли вообще — нет. «Настоящая правда о войне» ничего не добавила к антивоенному, ничего не добавила в понимании смысла того, что случилось тогда в 41−45-ом. Она лишь добавила знания о подлости и низости, грязности и глупости человека.

В поисках мелочной «правды о войне», в бесконечном обсуждении того, «как было на самом деле» мы утратили высокий трагизм той войны, основной ее пафос, ее сокровенный дух.

«Вся правда о войне», на которую мы потратили последние годы — это та мерзость и грязь, которая сопровождает бренное человеческое существование. Это те низменные мелочи, которые пожирают нашу память, упраздняют смысл борьбы и победы. Это то тяжелое и темное, что тянет вниз, заставляя забыть о свете и его окончательной победе над тьмой.

Наши деды, и книги о войне читавшие, и фильмы смотревшие, хорошо это понимали, когда молчали о той, самой «правде». Она им хорошо была известна, она была оборотной стороной их собственных подвигов, запечатленных в орденах и медалях.

Дети, внуки, эта длящаяся и уходящая все дальше от войны и ее трагедии жизнь — самое дорогое, разве нужно было им рассказывать? Такое детям не рассказывают. Их берегут от такого. Живите, радуйтесь, мы взяли все ваши грехи на себя. Зачем Вам знать, какой ценой была куплена Победа?

Дедовская мудрость не давала повода разгуляться нашей фантазии. Разве нужно было, чтобы я, глядя на эти жилистые дедовские руки, державшие рубанок, державшие высоко над собой меня, представлял, как они могли душить, убивать, рвать из глазниц косые японские глаза или мять фашистский рот в смертельной схватке?

На войне страшно, глупо, уныло и грязно. Но нужно ли было нам, детям в сравнении с ними фронтовиками, знать все подробности? Наши деды хоронили нас от войны, направляя нас к будущему, к свету, скрывая темное человеческое дно, оголившееся в те страшные годы.

Поэтому право говорить о войне, о ее сокровенной сути они, рядовые, оставили за старшими по званию (помните, была такая «проза лейтенантов»?), за поэтами и писателями, которые как смогли, как сумели, передали величие и трагизм тех дней. Передали без помпезной лжи, но и без лишних подробностей. Позволили оценить масштаб тех сражений, битв и подвигов, о которых нам не рассказали деды, пожелавшие остаться родными и неизвестными солдатами.

Фото: ИТАР-ТАСС/ Донат Сорокин