Последнее прибежище Михалкова

Конфигурация политического поля в России — по крайней мере, в «околоидеологической» области — в последние месяцы на глазах стремительно меняется. «СП» уже приходилось писать о возможно интересных перспективах «консервативного фронта», критикующего действительность с патриархальных, антиглобалистских позиций. В частности, одним из возможных лидеров такого движения ещё месяц назад казался экс-мэр столицы Юрий Лужков.

Новый импульс разговорам о консервативном течении в российской политике дал, между тем, не отставной градоначальник, а главный по статусу российский кинорежиссер Никита Михалков. Глава Союза кинематографистов и наиболее, пожалуй, влиятельный в России представитель творческой профессии, Михалков опубликовал «манифест просвещенного консерватизма», озаглавленный «Право и правда». В тексте этого манифеста (бумажный вариант занимает около 60 страниц) автор, говорящий от лица консервативных сил России, обозначает свою позицию: за модернизацию страны, но без «либерального террора». Пожалуй, впервые со конца 1990-х годов, когда Никиту Михалкова полушутя прочили на роль российского конституционного монарха, режиссер столь отчётливо выразил свои политические амбиции.

Этот сигнал был принят властями: манифест Михалкова в понедельник, 1 ноября будет обсуждаться партией «Единая Россия» с привлечением различных экспертов. Обозреватель «СП» поговорил с одним из приглашенных на это обсуждение, профессором Свято-Тихвинского богословского университета, доктором исторических наук Сергеем Волковым:

«СП»: — Едва ли не главный образец, на который предполагает ориентироваться Михалков — это «столыпинская» Россия перед Первой Мировой войной. Насколько актуально сейчас на это ориентироваться?

— Ориентироваться на Столыпина всегда полезно. Комплекс идей, которые предлагаются Михалковым — тот же, что лежит в основании любого современного развитого государства. А наша страна была этих идей лишена, её развитие пошло совершенно в другую сторону. Чтобы вернуть Россию на нормальный путь, логично обратиться как раз к этому комплексу идей — в современном преломлении, то есть к тем идеям, которые должны были бы из «столыпинской России» развиться.

«СП»: — А есть ли у консерватизма в нынешней России социальная база?

— Пока что реальность свидетельствует о том, что с социальной базой для консервативной программы дела обстоят плохо. Платформа никак не создаётся. Её пытались создать в 90-х годах, прививали кому-то предпринимательские навыки и прочее. Но это так и не пошло, что говорит о необходимости «вернуться домой и начать всё с начала». Неудача в формировании социальной базы говорит о том, что отсутствует идеологическая готовность к этому.

«СП»: — Знает ли история примеры, когда реставрация мировоззренческой и идеологической парадигмы вековой давности была успешной?

— Обращение к каким-то идеям, которые когда-то бытовали, а потом были на время отброшены — вещь достаточно обычная. Другое дело, что для части этих идей уже нету почвы, потому что они уже развились в определенном направлении. Речь идёт о корректировке в ту или иную сторону. Едва ли возможно в полном виде возродить весь идеологический комплекс столетней давности; об этом речи нет. А вот о том, чтобы корректировать текущий курс с учетом того, во что бы могли превратиться данные идеи — дело другое.

«СП»: — Многих пугает, что консерватизм у нас подразумевает изоляционистскую политику…

— Совершенно очевидно, что в нынешнем, привычном нам идеологическом комплексе консерватизм связан с изоляционизмом. Но ни исторически, ни теоретически никакой заданности в их связи нет. В принципе, консервативная идеология не предполагает изоляционизма — просто потому, что она нормальна. Изоляционизм предполагает наличие чего-то такого, что другим не свойственно — за этим и требуется изоляция. А консерватизм, лежащий в основе любого европейского государства — это не то, от чего надо отгораживаться специально.

Понятие консерватизма в наших современных условиях понимается совершенно иначе, чем 100 лет назад, при Столыпине. Наш типичный консерватизм — это советоидные идеи. А вот такие, красные консерваторы как раз — «у советских собственная гордость» — и связаны с идеей изоляционизма. Чтобы культивировать коммунизм, потребно действительно отгородиться от мира. А вот чтобы культивировать нормальные ценности — отгораживаться совершенно не надо. Надо просто понимать связь между конкретными консервативными идеями столыпинских времен и современным развитием. Тут нет противоречия, это вопрос эволюции.

Связывание консерватизма с изоляционизмом — вещь искусственная, и связаны эти понятия благодаря тому, что русский консерватизм нашего времени — больше красный, чем столыпинский. Де-факто, если мы посмотрим, кто именно выступает за изоляционизм, то мы увидим представителей сталинистского ряда — вот такие вот консерваторы. А вот те, кто привержен консерватизму столыпинского толка, с идеями изоляции не выступают.

«СП»: — Способны ли сейчас консерваторы прийти к власти?

— Есть одна большая проблема: консерваторам не удаётся прийти к власти просто потому, что толком нет самих консерваторов. Я имею в виду не «красных», а, тех, которые соответствуют тому, о чем говорит Михалков.

При всем пиетете, который в путинские годы оказывался Столыпину и его временам, у нас нету даже такого политического течения. Кто-то может эти идеи подхватывать, но особенность нашего идейного поля в том, что «столыпинская» идеология нормального государственного развития не представлена вообще.

Так что я бы не ставил вопрос о том, возможна ли победа консерваторов — за неимением консерваторов как значительного политического класса. Разве что значительно позже, вслед за потребностями времени у нас появится запрос на эту идею. Но пока что — «нет такой партии», увы.

Скептицизм Волкова не разделяет Алексей Левинсон, руководитель отдела социокультурных исследований Левада-центра. «В определенных кругах такое мировоззрение могло бы быть популярно — если бы ни это, Михалков бы не выступил с такой инициативой», — считает социолог. Правда, радости по этому поводу он не высказывает. По словам Левинсона, самое опасное в том, что эту идею предлагают принять как программу правящей партии. «Если это будет так, то мы получим серьёзный конфликт между замыслами модернизации и инновации с одной стороны — и вот таким консервативным фундаментализмом с другой», — констатирует эксперт.

Большинство наблюдателей сходятся в том, что Никита Михалков своим манифестом открыто выступил против нынешнего дискурса «инновации — модернизации», предложив альтернативный, не столь либеральный её вариант. Так, президент Института национальной стратегии Михаил Ремизов в интервью «СП» предположил, что российскому политическому полю недостает здоровой реакции на господствующий либерализм:

«СП»: — Если консервативный дискурс в России актуален — то почему?

— На мой взгляд, если спроецировать консерватизм в политическую плоскость, то это, прежде всего, защита интересов морального, социального и национального большинства. А оно сейчас очень нуждается в такой защите, потому что элиты — творческие и интеллектуальные, в первую очередь — слишком увлекаются защитой меньшинств. И это, в целом, очень сильный тренд европейской цивилизации и России, которая в нее потихоньку вливается. Тренд на защиту меньшинств в ущерб интересам большинства. Просвещенный консерватизм и состоит в том, чтобы этим, не всегда даже осознанным большинством, интересам и ценностям давать отчетливую идеологическую формулировку.

«СП»: — То есть Михалков все-таки пытается сражаться против «большинства перемен»?

— Это реакция на риторику «перемен». Подобного рода реплика уместна. Более того, такая реакция даже необходима — поэтому-то я так разочарован в её качестве. Дело в том, что слишком в сильной степени модернизация подменяется риторикой перемен. Возникает ситуация, когда «новое» по определению воспринимается как «лучшее». Что, во-первых, является просто неправдой, а во-вторых, более всего раздражает консерваторов. Перемены — это не самоцель. Другое дело, что для достижения некоторых важных системных целей перемены могут быть необходимы. Но давайте не возгонять сверх меры эту риторику «перемен», обновления (что проявляется не только в общественно-политической сфере, но и в том, что называется экономикой знаний, когда генерация нового оказывается самоцелью вне зависимости от реальных потребностей, когда погоня за гаджетами подменяет собой решение фундаментальных проблем общества с помощью технологий).

Всё это — проявления некоего дурного тона в политике и идеологии. Тона, которому действительно не хватает здорового консерватизма. А здоровый консерватизм — это требование того, чтобы любое предложение перемен тестировалось на необходимость через апелляцию к каким-то общественно-значимым потребностям. Этого не хватает, это нужно привнести.

«СП»: — Попытка предотвратить «новую перестройку»?

— Да, прервать перестроечный дискурс. Он рискует подменить реальную модернизацию.

«СП»: — Есть ли за Никитой Михалковым какие-то реальные силы или консолидирующие возможности?

— В тексте заметна претензия на некоторое политическое «мы». Там мелькает даже упоминание о «наших избирателях»; эти обмолвки дают основание думать, что автор манифеста видит какое-то политическое поприще. Более того, он может иметь некое политическое поприще. Но вряд ли он сможет стать фигурой, консолидирующей консервативный фронт. Условно говоря, консервативные настроения в нашей стране шире и глубже, чем ностальгия по «столыпинской России, которую мы потеряли» — именно она составляет нерв «михалковщины»…

Есть ещё и левые консерваторы, есть консерваторы с националистическим уклоном. Но еще раз говорю: повестка, которая могла бы быть необычайно актуальной и успешной в наше время — это повестка защиты интересов большинства от фронта меньшинств.

К сожалению, попытка Михалкова явно не тянет на манифест.

«СП»: — А каким должен быть манифест и почему документ, подписанный Михалковым, на него не тянет?

— Я считаю, что заявка на манифест ко многому обязывает. Как правило, манифест — это связное, цельное изложение политической позиции применительно к исторической ситуации. Честно говоря, в тексте Михалкова я этого не вижу. Там действительно есть, скорее, выражение личностного, жизненного кредо — но нет политической позиции и исторического осмысления. Под ворохом абсолютно правильных, но очень общих и несколько затертых слов есть точные, верные мысли. Но, к сожалению, мне кажется, что консерватизм явно не становится ближе и понятнее читателю благодаря этому манифесту.

Между тем, число известных в России людей, готовых так или иначе вписаться в консервативный по существу, а не по декорации проект, кажется, приближается к критической массе. Во многом этому помогают последние сигналы, исходящие от Дмитрия Медведева и его окружения: только в этом году россияне наблюдают «закручивание гаек» по всем направлениям, от правоохранителей (закон о полиции) до семейной политики (ювенальная юстиция). При этом социальные обязательства государства по-прежнему сжимаются, а базис общественных отношений остается принудительно либеральным.

С другой стороны, ирония судьбы состоит в том, что именно автор консервативного манифеста Никита Михалков в 2000 году мог бы быть президентом России вместо Владимира Путина. По слухам, летом 1999 года кремлёвский истеблишмент и лично глава администрация президента Александр Волошин рассматривали режиссёра как самого реального претендента на престол. Спустя 10 лет история нового российского консерватизма возвращается в исходную точку.