Либерал или государственник?

Речь понятно о чём. Бином Ньютона десятилетия — как (вернее, зачем) Путин сочетает государственническую риторику с либеральными реформами? Где притворяется, а где у него «лежбище»? Моя задача — попробовать показать на одном небольшом примере, что разница между одним и другим может быть не так уж и велика. А может, и никакой разницы.

* * *

Итак, мы стоим на пороге сокрушительных свершений. Задача не нова — выстоять в войне на уничтожение. Каким образом? Одни говорят: самое эффективное сейчас — это полная либерализация экономики, спасайся кто может. Другие ждут пришествия Глазьева и верят в силу мобилизационной сплочённости. Дескать, по одному прутики легко сломать, а пучок прутьев поди попробуй. (Есть что-то муссолиниевское в этом образе из толстовской сказки). У либералов на это такой ответ: пучок перепилить можно. А по одному прутики гнутся — не ломаются. «Чёрствость и сила — спутники смерти, гибкость и слабость выражают свежесть бытия. Поэтому что отвердело, то не победит» — © Аркадь и Борис Натанычи.

Рассмотрим эти как бы противоположные стратегии в их возможном синтезе.

Григорий Ханин на протяжении нескольких лет занимался скрупулёзными подсчётами, сколько денег потребуется на модернизацию российской экономики. Получилось, что ежегодные капиталовложения нужно увеличить до 33,7 трлн. рублей, а это намного больше, чем наше совокупное потребление домашних хозяйств, составляющее 23,4 трлн. рублей. (Цифры устарели, пропорции примерно верны.) То есть, чтобы достичь этой цели, населению России мало не есть. А всё потому, что у нас недостаточно людей. Вот если бы, скажем, наше население составляло 500 млн. человек, а совокупное потребление, таким образом, составляло более 80 триллионов, то из 80 требуемые 33 можно было бы вычесть, и уровень потребления упал бы даже не вдвое. А из двадцати трёх тридцать три не вычитается ну никак.

Кстати, о населении в пятьсот миллионов. По подсчётам экологов, ровно столько людей должно жить на земном шаре, чтобы иметь возможность обеспечивать себя всем необходимым без разрушительного давления на экосферу Земли. Ну, это ладно.

Итак, нас всего 150 миллионов (с дружественными узбеками) — что ж теперь, складывать руки и погибать? Ханин подсчитал: для минимально необходимого увеличения физического и человеческого капитала, требуемого для проведения модернизации экономики, затраты на эти цели нужно увеличить хотя бы вдвое против нынешнего (21 триллион против 10-ти, цифры старые, повторяю). Откуда возьмутся недостающие десять? Ну, опять же: от 22,3 (совокупное потребление — то, что мы тратим на макароны, лекарства детям и всякое ненужное дерьмо) отнять 11. То есть уровень надо уронить вдвое. Это и называется «мобилизационная экономика».

Давайте представим себе, как это — каждый месяц тратить на жизнь вдвое меньше, чем мы тратим сейчас. На оплате жилья, электричества, транспорта сэкономить никак не получится. Можно не пользоваться мобильной связью и интернетом. Хуже и реже есть, беречь и штопать одежду. Ну и заболел — умирай, естественно.

Я не очень представляю, как это положительным образом скажется на увеличении «человеческого капитала». Всё-таки мы привыкли к тому, что дети — самая большая статья расходов (и торговля встречает нашу решимость на детях не экономить с распростёртыми объятьями: детские товары против взрослых стоят примерно вдвое). Ну да, видимо, как-то скажется, ведь не случайно же рождаемость выше обычно там, где уровень потребления ниже, а не наоборот.

Если мы станем как узбеки, качество населения в контексте задач мобилизационной экономики вырастет. Ещё Бисмарк вроде бы говорил, что главная сила русских — в их непритязательности. Во время Второй мировой войны в немецких танках были кожаные командирские сидения — подумать только, при производстве каждого танка нужно было закладываться на кожаное сидение! А в «тридцатьчетвёрках» железные листы приваривали — и всех дел.

Нам не так далеко до узбеков, как кажется. В Европе повышают плату за проезд в общественном транспорте — сразу же демонстрации. А у нас повышают всё — мы только кряхтим. Оппозиция замучилась ждать социальных взрывов. И хорошо, потому что известно, куда и кем эти взрывы будут направлены. Как говорит один мой знакомый, «Россия гибла в 1917 и 1991 году не от бедности, а от жадности».

Таким образом, когда наши правительства год за годом заявляли, что «приоритетной задачей является повышение уровня благосостояния граждан», они гробили страну. Но заметьте — говорить-то они говорили, но принимаемые ими меры по либерализации медицины, образования, жилкомунхоза и так далее — как раз были направлены на обратное, на понижение этого самого уровня. Диалектика очевидная: если всё необходимое для жизни становится дороже, это не значит, что ты начинаешь тратить на это больше. Напротив, это значит, что ты тратишь на это меньше! Потому что привыкаешь обходиться без этого.

Слабые и гибкие побеждают, правильно?

* * *

Был у нас в институте один студент-филолог, звали его Коля. Общежитие, в котором он жил, называлось «узбекским», потому что в нём селили студентов из Узбекистана (Партия заботилась о том, чтобы национальные окраины не забывали русский язык). Были узбеки ребята дружные, крепкие, в армии отслужившие, и в общежитии норовили развести казарменный микроклимат. Короче, проснулся первокурсник Коля однажды утром, а зубной пасты в тумбочке нет. И зубной щётки нет. Почесал затылок, пошёл хотя бы сполоснуть морду — глядь, какой-то узбек его имуществом свои зубы наяривает. Подивился такому зрелищу. Спрашивает: как так? А узбек ему говорит: «Э-э, какой твой? Иди… вон туда». Коля его побил. Узбек побежал за помощью, вернулся с ополчением, Коля и ополчение побил. С тех пор узбеки полюбили его как брата. «Коля то, Коля сё…» С другой стороны улицы перебегали на ту, где он шёл, чтобы за руку поздороваться.

Этот Коля коллекционировал холодное оружие и был каким-то разрядником по пауэрлифтингу. Компот из трёхлитровой банки одной рукой наливал в стакан. Когда с третьего захода мы с ним сдали экзамен по политэкономии, он свой учебник (в двух частях: политэкономия капитализма и социализма, страниц пятьсот в сволочи) разорвал пополам. И что характерно — не вдоль по корешку, как и вы смогли бы, а поперёк обложки. Долго рвал, несколько подходов пришлось выполнить. Вся общага потом на этот учебник смотреть ходила.

Это я к чему вспомнил? К тому, что не очень хорошо разбираюсь в экономике. Что можно получить с третьего подхода, кроме тройки? Мне легче даются гуманитарные и естественные науки.

В биологии существует понятие ценоза — системы, связывающей определенные виды питающих друг друга бактерий, растений, насекомых или животных. Функции каждого вида внутри системы строго распределены. Скажем, определённый жучок ест только хвою сосны определенного вида, определенный вид птиц питается только этими жучками, а необходимые им всем сосны растут только в определённой почве, удобряемой помётом этих определённых птиц. Такие виды, нуждающиеся в постоянстве окружения, называются «ценофилами».

Человеческое общество, образно говоря, — это социальная разновидность ценоза. Люди тоже любят «порядок». Преступник дает работу адвокату, адвокат пользуется кредитом в банке, банкир создаёт условия социального неравенства и обеспечивает работой преступника.

Однако в природе существуют и «ценофобы» — такие виды, которые могут существовать лишь поодиночке, в зазорах между ценозами. Например, подорожник растёт только на опушке леса или на обочине дороги — а в лесной чаще или посреди луга его не встретишь. К ценофобам относятся все растения, которые мы привыкли называть сорняками. Сорняки разрастаются там, где нарушена система ценоза. Например, перепахан луг.

Или произошла революция.

Шариковы и Швондеры, заполонившие пространство бывшей Российской империи после революции 1917 года, цвели раньше далеко на её обочинах: в трактирах и еврейских местечках. Но система ценоза была нарушена, и они стали комиссарами, проникнув в банки и министерства. И постепенно образовали свою систему — новый социальный ценоз.

В живой природе ценофобы играют важную роль — они являются необходимым фактором эволюции. Дело в том, что в системе преобладают механизмы регуляции и ограничения. А вне системы — механизмы приспособления. Приспособление — мотор эволюции. Именно ценофобами были в своё время млекопитающие, вытеснившие рептилий, а также цветковые растения, пришедшие на смену голосеменным. Эволюция первого возникшего на границе леса и степи человека тоже была историей приспособления ценофоба.

Ценофобы — сорняки и помоечники — иллюстрируют афоризм о том, что «последние станут первыми». Уйти на обочину, провалиться в щель — значит потерять настоящее, но оставить за собой будущее. Всё очень просто. Кто пострадает сильнее всех, если вдруг произойдет революция? Банкиры и адвокаты. А кто выиграет?.. «Кто был никем, тот станет всем».

Или вот вдруг случится экономический катаклизм — долгожданный мировой кризис, — кто меньше всех от этого пострадает?.. Тот, кто меньше потеряет, у кого меньше было. Живущий на обочине цивилизации успеха и потребления. Возможно, только такие и выживут.

Чтобы не вышло социальной катастрофы, снижение уровня потребления важно проводить так, чтобы бедные теряли меньше, а люди среднего достатка — больше. (Богатых трогать мы, наверное, как обычно, не будем. Хотя и они свои активы порастрясут.) Это значит, людей нельзя ставить перед фактом: «Завтра тебе еды купить не на что будет». Задачу надо формулировать по-другому: «Завтра тебе не на что будет сходить в спортзал и кафе, купить компьютер, книжку, смартфон». Обычно в результате «экономических реформ» сильнее всех страдают именно те, кого и так жизнь прижала. А те, до кого у неё руки не дошли, просто меняют «Азбуку вкуса» на «Перекрёсток». Это неправильно. Нужно запланировать меры воздействия именно на этот сегмент.

Одной из таких мер является пропаганда бедности. Есть такой журнал — «Семь дней». Самый, говорят, тиражный в Российской Федерации. Главный русский журнал. Там, главным образом, клепают фоторепортажики из уютных гнёздышек поп-звёзд: какой у кого камин, какая шкура на полу, какая бронза, какое что. Так вот. Назначьте главным редактором главного журнала меня — с особыми полномочиями, и поп-звёзды будут у меня хвастаться: «Вот, трусы сама зашивала! Смотрите аккуратненько как, смотрите… (показывает) Трусы мамины ещё, хорошие… Я их берегу. Только в сильные морозы надеваю, чтобы не застудить». И всё в таком духе. Скромность и простота жизни — показатель социальной актуальности. Ты интересен тем, что беден. Потому что тогда тебя есть о чём спросить. Ты знаешь жизнь. Ты знаешь, как жить. Умеешь жить. Ты жив — а значит, успешен. Да, это будет трудно. Сначала. Но мы справимся. У меня же будут особые полномочия…

* * *

Сегодня русский человек стоит на развилке. С одной стороны, мы желаем своему народу мира и благоденствия, с другой — какой смысл желать мира, если идёт война. Зачем желать благоденствия, если для того, чтобы элементарно выжить, надо преодолевать трудности и претерпевать лишения? С другой стороны, и приветствовать лишения — как-то это ненормально для любящего существа. Хотя… Извините, что я об этом вспомнил.

Моя мать умерла от тяжёлой болезни. У неё была близкая подруга, которая очень её любила. Когда стало известно, что маме осталось недолго (врач сказал «готовьтесь» и умыл руки), я сделался как одержимый. Носился по городу, разыскивая знахарей-чудодеев, «американские лекарства» и разные спасительные рецепты. Как правило, весьма изуверские. Но я верил — обязательно поможет. Такую бешеную чувствовал уверенность… А ведь если я чувствую уверенность, значит, поможет же?.. А мамина заплакала и сказала: «Да не мучайте вы её… Ты лучше приготовь ей вкусненького, пельмешек свари…» Мамы, как и предупреждал врач, не стало через три месяца. Права наука. И подруга была права. Но тех «пельмешек» я ей до сих пор почему-то простить не могу.

Любовь бывает разной. Любовь к детям и любовь к старикам-родителям — это две разных любви. Стариков и впрямь надо уметь оставить в покое. Не перевоспитывать их, не сходить с ума, если они рассказывают, как хорошо жилось при СССР и не могут научиться пользоваться тачпадом. Они устали. Для них важен мир и покой. Дети — другое дело. Они тоже жестоко устают в своих школах, а мы ещё норовим отдать их в такие, где с них побольше спрашивают, три шкуры дерут, да в бассейн, да в кружок, да зарядкой терзаем. «Тяжело в ученье — легко в бою». Выходит, боя желаем им.

Что-то похожее, вероятно, есть и в отношении к своему народу. Если вы желаете ему по-чеховски «отдохнуть» — это одна любовь. А если уверены, что впереди жизнь… Тогда «лучше бы, конечно, помучиться».

Фото: Александр Уткин/ РИА Новости