Сцена должна пахнуть талантом

(продолжение см. ниже.)

Константин Цивилев: — Сегодня в «Открытой студии» — молодые актеры Театра на Малой Бронной Александр Бобров и Дмитрий Сердюк.

Всегда интересно разговаривать с молодыми актерами. Потому что, с одной стороны, восприятие у них еще свежее, опыта не много, но в то же время полно разных планов, мечт, проектов. Например, 18 апреля, вы осуществили и показали самостоятельный проект, спектакль, не связанный с Театром на Малой Бронной. Спектакль называется «Бродский. Речь о пролитом молоке». Расскажите о нем.

Александр Бобров: — Это наша совместная работа: автор композиции и, собственно, главный герой — Дмитрий Сердюк, я выполнял в этом проекте функции организаторские. Плюс — музыкальные композиции, я играл на балалайке. Дима сейчас сам скажет об этом.

Дмитрий Сердюк: — Я всегда любил, увлекался поэзией Бродского — очень давно, еще со школы. Родился я в Харькове, этот город меня сформировал, что ли. Здесь я мечтал сделать такую композицию. Три года назад я ее написал, она как-то росла, росла, искала форму. И в один прекрасный день, у нас есть такой спектакль «Киномания», где мы поем… Он родился из класс-концерта, из ГИТИСа, потом перерос на сцену Театра на Малой Бронной. Как-то перед этим спектаклем, мы там все играем на музыкальных инструментах и поем, Саша играл на балалайке и вдруг я стал просто читать в микрофон стихи Иосифа Александровича Бродского. Так сложилось, что стихи срослись с музыкой.

К.Ц.: — То есть, они легли на балалайку?

Д.С.: — Да. Как, кстати, не странно, потому что поэзия Бродского и балалайка звучит со слов не всегда понятно, как это красиво или не красиво, и вообще воспринимается это или нет на слух, хотя бы. Мы подумали, что, может быть, нам попробовать эту композицию соединить с еще какими-то инструментами, ее обрамить: случился этот спектакль. Потом к нам подключился композитор и наш аранжировщик Юрий Тхагалегов, наш однокурсник, талантливый человек, музыкальный. Он придумал этот спектакль, который сыграли 18 апреля. Надеемся, что он будет жить дальше, потому как нам это очень интересно и, самое главное, что есть отклик у зрителей.

А.Б.: — Полный зал. Это было очень здорово. Мы ведь очень быстро его сделали, потому что в работе над спектаклем ощущалось взаимное доверие. Дима чувствует Бродского, это его материал, он автор композиции, он его нажил, скажем так. Словом, мы доверились друг другу, четко разделили полномочия: если Юра у нас аранжировщик, режиссер, у него как-то сложилась вот картинка, пазл, как это может быть. Дима чувствовал через свое восприятие, подключался к Юре и реализовывал предложения, которые он давал. Я со своей стороны все это дело как-то организовывал…

К.Ц.: — А что там за помещение в Брюсовом переулке, где вы показали спектакль?

А.Б.: — Это Архиповский музыкальный салон, Союз музыкальных деятелей. Зал — мест 180, но он — для академического вокала, для академических инструментов, рояля. Мы под этот рояль огромный делали декорации…

К.Ц.: — У вас сложные там декорации?

А.Б.: — Художник Костя Демидов нарисовал советскую кухню с огромным столом по центру. Мы из этой картинки сделали красно-белый, такой шаржевый, шесть на три, холст со стекающим сверху молоком.

К.Ц.: — А вот название такое «Бродский. Речь о пролитом молоке» — это стихотворение?

Д.С.: — Да, это одно из стихотворений, которое является как бы центральным в спектакле. Мы ничего не прибавили и не убавили: все на основе книги Иосифа Александровича «Воспоминания» и из книги «Интервью с Бродским» Соломона Волкова.

К.Ц.: — Вы знаете, когда читал книгу Соломона Волкова «Интервью с Бродским», «Диалог с Бродским», меня там поразил момент, когда Бродский рассказывает, как он в молодости с приятелем хотели угнать самолет. Они планировали ударить летчика по затылку каким-то камнем, завладеть самолетом. И вот он сидел, колол орехи, и что-то ему тогда представилось, что он вот так, как орех, должен будет разбить голову летчика. И он — отказался. Вот вас не шокировал этот момент? Не стали вы хуже к Бродскому относиться?

Д.С.: — Нет. Когда я узнаю такие факты живые, о живом человеке, сразу вспоминаю, как Ахматова говорила: «Если бы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда». Он — живой человек, и слава Богу, что так.

К.Ц.: — Какова продолжительность спектакля?

Д.С.: — Час.

К.Ц.: — Публика нормально энергетику ловит или подустает?

А.Б.: — Мы старались сделать спектакль на одном дыхании, чтобы было такое медитативное немножко, была какая-та история. Потому что Димин тембр, то, как он читает, музыка — все очень соединяется, создавая неделимую картину восприятия, сопереживания. Самое замечательное, я иногда наблюдал за реакцией в зале, зрители, молодежь губами повторяли за Димой, один в один, стихотворение Бродского.

К.Ц.: — Когда планируете еще раз показать спектакль?

А.Б.: — Мы сейчас ведем переговоры с площадкой, но планируем в 20-х числах мая.

К.Ц.: — Это та же будет площадка?

А.Б.: — Пока да.

К.Ц.: — А вообще, в идеале, если бы вам сказали: «Выберите любую площадку в Москве для вашего «Пролитого молока». Что бы вы выбрали?

А.Б.: — Для того, чтобы ответить на этот вопрос, все-таки необходимо для зрителя понять количество людей, аудиторию. Я не уверен, что это совсем камерный какой-то спектакль, но, правда, не уверен, потому что энергетически этого зала нам было мало.

К.Ц.: — Мне кажется, подошел бы вам Центр Мейерхольда?

Д.С.: — Да, вполне. Это очень хороший зал.

К.Ц.: — А Театр на Малой Бронной, где вы служите, своим помещением отвечает современному театру? Например, мне он не очень как бы подходит.

Д.С.: — К сожалению, да: сцена, техническое оборудование театра оставляют желать лучшего. Но у нас сейчас идет реконструкция. Руководство театра, город заинтересованы в переменах, в современной технической оснащенности театра.

К.Ц.: — Вас как молодых артистов устраивает современный репертуар Театра на Малой Бронной?

Д.С.: — Он разный: в репертуаре есть классические постановки, экспериментальные есть постановки, молодежные, есть спектакли, которыми мы очень дорожим, потому что мы их играем еще со сцен театра ГИТИС.

К.Ц.:— Вы довольны своим вовлечением, своей занятостью в Театре на Малой Бронной?

А.Б.:— Разные бывают ситуации. Конечно, здорово, когда актер не обделен работой. Но случаются ситуации, когда, например, идет утверждение в кино, даешь график, даешь там 13 -14 названий. И просто там кастинг директора, и режиссеры берутся за голову, и очень часто бывает, что не утверждают по причине занятости, несмотря на наличие составов спектаклей, несмотря на то, что Сергей Анатольевич всегда идет навстречу, и как-то готов помочь, чтобы мы снимались, но иногда это мешает. Хотя больше это, конечно, наверное, хорошо и здорово.

Д.С.:— Тут вопрос выбора, потому, что у нас были однокурсники, которые в какой-то момент выбрали кино. Другое дело, какое кино, качество кино, телесериалов. Но тут вопрос выбора: театр или кино.

К.Ц.:— Дмитрий, вы в Театре Наций будете с Робертом Уилсоном ставить «Сказки Пушкина». Это же американский режиссер, он говорит вообще по-русски? Почему он выбрал сказки Пушкина, что это за сказки? Как он репетирует, если не говорит по-русски?

Д.С.:— Это очень интересная встреча. Первый период репетиционный прошел, он был осенью. В начале мая Уилсон вернется, и мы будем уже репетировать до самой премьеры в конце июня. Это был очень долгий процесс, когда Евгений Витальевич Миронов, художественный руководитель Театра Наций, уговаривал приехать Роберта в Москву, в Россию и поставить какой-то спектакль.

К.Ц.:— Он сам выбрал сказки Пушкина?

Д.С.:— Это я не могу сказать, кто предложил название, но, по-моему, это был выбор Уилсона. Он предложил сказки Пушкина, и был долгий-долгий период переговоров. Я таких не встречал: как человека, режиссера. Потому, что это совершенно отличная школа от театральной русской школы. Это человек, который занимается в первую очередь телом, жестом, театром… Но, как вы отметили, он действительно по-русски не говорит. У нас пять переводчиков. У каждого из них свои функции…

К.Ц.:— Есть то, чем вы были бы недовольны, например, его американской манерой режиссуры?

Д.С.:— Он — диктатор. Он не дает артисту свободы какой-то. Но дело в том, что очень трудно предложить ему что-то. Потому, что русский артист с этой системой никогда не сталкивался. Мы знаем только по видео его спектакли, и я вот смотрел, у него замечательные есть спектакли и видео, и то, что он привозил в Москву. Поэтому очень трудно, что-то предложить, какой-то разбор, там речь о разборе…

А.Б.:— У него, наверное, вместе с этим жесткая партитура какая-то?

Д.С.:— Конечно, все рассчитано по секундам. Вот у него еще очень важен грим в спектаклях. Грим, костюм. Сейчас мы ездили на примерку, в Германию, в Дюссельдорф, там готовят костюмы. Это конечно, что-то удивительное, потому, что у меня шесть костюмов в спектакле, и один костюм мы мерили два, два с половиной часа. Это очень тяжело. Мы привыкли все-таки к другой немного системе…

К.Ц.: — Александр, вы, несмотря на вашу такую легкомысленную слегка, но симпатичную прическу, учились на дипломата? Должны были бы представлять нашу дипломатическую службу… В какой момент вы вдруг разочаровались в профессии дипломата?

А.Б.:— Я не разочаровался, скажу больше: счастлив, что первый мой выбор и первые годы образования были посвящены этой профессии. Потому, что очень многому научился. На четвертом курсе, меня немножко так вот переклинило. Мой друг Дмитрий Кривощапов, актер театра «РАМТ», мы созванивались с ним периодически. Он звонит: «Саня, мы тут наблюдение показываем, за животными, за детьми», а я Евросоюз учу, что-нибудь азиатское, Тихоокеанский регион, к экзамену готовлюсь. Он периодически обо всем рассказывал, рассказывал, и как-то меня немножечко перемкнуло. Но на самом деле это была одна из причин, а другая причина, у нас на втором курсе, приезжал читать лекции профессор Академии наук Александр Иванович Зоненко, единственный специалист по Латиноамериканскому региону. Мы с ним с тех пор сдружились, и он меня немножко посветил в нюансы, рассказал об этой профессии… Словом, никакой романтики, как мне казалось, одна рутина, без инициативы.

К.Ц.:— То есть наблюдение за животными негде показать даже?

А.Б.:— Негде это показать, принести что-то свое, и сказать, что смотрите, как я придумал, исключено. Плюс еще то, что я как бы был «испорчен» сценой с детства, занятия балалайкой, у меня очень хороший был педагог, и я часто участвовал в конкурсах — всероссийских, международных… Сцена манила, с детства, видимо, вирус был посеян. Родителям надо сказать огромное спасибо, они у меня молодцы, единственное, что, я помню этот вечер, когда я сказал: «Слушайте, я, наверное, поеду поступать, актером решил стать», отец сказал: «Ну, ты диплом хотя бы получи». Ну, получил диплом, поступил в ГИТИС, и все сложилось.

К.Ц.: — Сейчас Дмитрий Сердюк задумался, загрустил: что же это за бенефис, получается, Александра Боброва? Я тут сижу, будто меня тут нет, может, вообще мне выйти? Это я так прочитал ваши мысли, ну, может, они не такие. Расскажите, как вы в ГИТИС поступали, вы же у нас из Харькова, там должен быть говор какой-то, или у вас его не было никогда?

Д.С.: — Был, конечно…

К.Ц.: — Переучивали вас?

Д.С.: — Да. Я занимался много в Харькове, ходил к педагогам в Харьковский университет имени Карамзина. Я всегда мечтал поступать, и почему-то именно в Москве, хотя в Харькове есть театральный вуз, но меня смущал украинский язык, я не хотел учиться на украинском языке, потом работать и играть на украинском языке. Хотя у меня была возможность, потому, что в тот год, когда я должен был поступать, в Киеве выбирал Богдан Ступка. Я к нему показывался, и он мне говорил: «Если в Москве не получится, то приезжай, ну, украинский язык…» Я поехал, попробовал поступить в школу-студию МХАТ.

К.Ц.: — Кто там курс набирал в тот момент?

Д.С.: — Роман Козак, потом его через какое-то время не стало, к сожалению, и с курсом не все хорошо сложилось. И я слетел с конкурса, мне тогда казалось, моя жизнь закончилась. Я вышел в Камергерский переулок и зарыдал… Ко мне подошла Алла Борисовна Покровская, педагог школы-студии МХАТ, и сказала: «Беги в ГИТИС, может быть, кто-то сжалится и возьмет тебя, расскажи свою историю». Я побежал в ГИТИС, и встретил Евгения Борисовича Каменьковича, которому благодарен буду всю свою жизнь. Потому, что он, послушав меня два дня, сказал, к сожалению, тоже не может меня взять, потому, что у него курс уже набран. И хотя он сам из Украины, и рад бы мне помочь, но… И я поехал на Курский вокзал, уже покупал билет… Не знаю откуда, и почему так случилось, Евгений Борисович Каменькович нашел номер моего мобильного телефона, мне позвонили из ГИТИСа, опросили вернуться. Я сдал свой билет, вернулся в ГИТИС, встретился потом с Сергеем Анатольевичем Голомазовым, который меня взял на добор на второй курс. И я сдал экстерном первый курс, и так проучился в ГИТИСе три года. Сейчас встречаю Евгения Борисовича Каменьковича, кланяюсь ему в ноги, и говорю, что, он мой крестный отец театральный.

Вторая часть

К.Ц.:— А какой вывод можно сделать из этой истории, уважаемые зрители? Полезно плакать в Камергерском переулке: кто-нибудь вас заметит и куда-нибудь пошлет. Ну, вот у вас произошло знакомство с Сергеем Голомазовым. Какие от него установки вы получили?

А.Б.:— Когда ты поступаешь в театральный вуз, там почему-то боятся людей уже с каким-то образованием, либо возрастных, чтобы не было у него четких установок. Но я как-то понимал, куда я поступаю, поэтому, свое представление было, но я не выпячивал мое дипломированное образование.

К.Ц.:—  Вы же в Тобольске в театральной студии «Иллюзион» занимались?

А.Б.:— Да, да.

К.Ц.:— Вы это скрыли от комиссии?

А.Б.:— Да.

К.Ц.:— Потому, что скажут: «Испорченный мальчик», его не так учили.

А.Б.:— Лучше, во-первых, не говорить, а во-вторых, ну, никому ничего не докажешь, лучше я прочитаю. Они увидят, да — да, нет — нет. А то, что нет, подождите, я же вот занимался. Нет, это исключительно мой багаж, это тоже мой опыт и я благодарен. Что касается Сергея Анатольевича, ну, повезло, могу сказать с мастером. Потому, что как-то мы совпали, совпали представления о театре.

К.Ц.: — Дмитрий, какой театр не любит Голомазов? Он же вам, наверное, дал понять? Потому что всегда у режиссеров свои представления. Вот этот театр — да, а вот этот даже и не предлагайте.

Д.С.: — В первую очередь, это очень смешно, он всегда говорил, что не может научить нас стать хорошими артистами, я, может быть, могу вам что-то подсказать, какую дорогу выбрать. Дорогу в амплуа, распределения какого-то. Могу вам подсказать, может быть, как плюс-минус стать хорошим человеком, это тоже очень важно, наверное, в профессии артиста. Это человек, который для нас формировал во многом, потому что он открыл для нас кино Тарковского… Он заставлял смотреть кино, которое, в первую очередь, нравилось ему.

К.Ц.: — Дмитрий, в Театре Наций в спектакле «Отелло» вы играете Дездемону. Это какая-то опечатка или это прикол? Или это какая-то серьезная роль, там женщин не хватает?

Д.С.: — Опечатка лишь в том, что это не в Театре Наций, а есть такой проект театральный, Свободная сцена. Это независимый театральный проект. Там там играют пять мужчин, Отелло играет Максим Аверин, я играю Дездемону, но там… нет ничего такого, чему можно смущаться.

К.Ц.: — Вы гримируетесь под женщину?

Д.С.: — Нет, нет. Совсем нет.

К.Ц.: — Вот как есть, так есть.

Д.С.: — Да, да. Там очень хорошие костюмы…

К.Ц.: — Аверин не мажется сажей?

Д.С.: — Нет, конечно. Мы играем так, как бы играли его мужчины. Просто такой вот взгляд режиссера, Яков Волкин, очень интересный режиссер Театра Сатирикон. Он, кстати, сейчас поставил ряд замечательных спектаклей: «Укрощение строптивой» с Максимом Авериным. Он играет Петруччо, вот такой взгляд режиссерский, самый обыкновенный шекспировский театр.

К.Ц.: — А вот не могу не спросить, наверное, наших зрителей-читателей это интересует. Буквально месяц назад состоялась премьера в Театре Наций «Женитьбы» по Гоголю, где играли Максим Виторган, Ксения Собчак. Вам довелось посмотреть этот спектакль?

Д.С.: — Нет, пока нет. Пока нет.

К.Ц.: — Я, кстати, читал, что там Ксении Собчак по договору, это было напечатано в интернете, за выход платили по 60 тысяч рублей. Это в театральном современном мире большая сумма за участие в спектакле?

Д.С.: — Для нас, начинающих актеров, — это космическая сумма.

К.Ц.: — Собчак тоже начинающая, получается.

Д.С.: — Ну, она медийного статуса, Ксения Анатольевна — лицо известное, может собрать зал. Во всяком случае, больше, чем мы можем с Сашей в зале зрителей на спектакль «Бродский. Речь о пролитом молоке».

К.Ц.: — Могу дать маленький совет — позовите туда Собчак, дайте ей выучить четверостишие… Если найдется такое… Александр, вы еще снимались в «Папиных дочках». Чем работа отличается на сцене от съемок, допустим, в «Папиных дочках»?

А.Б.: — Да всем.

К.Ц.: — Понравился опыт? Хочется еще его повторять или — ну его?

А.Б.: — Давайте поговорим о театре. Театр — это совершенно другое, даже в сравнении с сериалами, с кино, хорошим кино. Театр — это какое-то исключительное существование и исключительный процесс. Поэтому мечтал и грезил я всегда театром. Может быть, по какой-то причине у меня не настолько складывается какая-то киношная карьера, но зато театр у меня прямо…

К.Ц.: — Как говорил Эфрос: «Репетиция — любовь моя». Театр — любовь моя. Вы вот в Москве живете, ходите на какие-то спектакли, премьеры?

А.Б.: — Да, конечно. Другое дело, что не всегда получается из-за занятости, потому что у меня десять названий только в Театре на Малой Бронной, у Саши — десять, одиннадцать даже, наверное, названий. И на что-то мы, конечно, мы стараемся ходить.

К.Ц.: — Дмитрий, за последние полгода что посмотрели, куда сходили?

Д.С.: — Последнее, что меня потрясло, шок был, в хорошем смысле, — это «Добрый человек из Сезуана» Бутусова, в театре Пушкина. Вообще, очень интересный режиссер, у которого своя судьба, своя жизнь театральная, свой путь, особый путь. В котором есть место и артисту, и он, наверное, очень интересный, и мне очень интересно за ним наблюдать, мне бы очень хотелось когда-нибудь в своей театральной жизни встретиться с режиссером, подобным Бутусову. Вот, пожалуй, для меня «Добрый человек из Сезуана». Вот опять же, кстати, возвращаясь к «Женитьбе». Бутусов ведь — это тоже всегда эксперимент…

К.Ц.: — «Женитьбу» же не Бутусов делал.

Д.С.: — Нет-нет, я говорю, театр всегда имеет право на эксперимент. Если он имеет право, финансовое право. Опять же, это все-таки деньги. И приглашая такого режиссера как Бутусова, всегда, мне кажется, у художественного руководителя вопрос продаж тоже встает. Будет ли это продаваться? Поэтому, если театр имеет право на эксперимент, то он приглашает артистов и режиссеров, которые предлагают ему этот эксперимент: это всегда риск, конечно. Другое дело — качество этого эксперимента, и вот мне кажется, для меня Бутусов — это такой эксперимент, который уже входит в правило, уже входит как в классическую режиссуру. Мне это очень нравится.

К.Ц.: — Александр, а вы что посмотрели?

А.Б.: — Что последнее я смотрел? В Театре Наций «Жанну» с Дапкунайте. Это было, не помню, по-моему, в этом году. Но Дима совершенно точно сказал, что не всегда есть желание и, действительно, не всегда возникает такая возможность. А до этого, опять же, в Театре Наций смотрел «Электру». Работая на сцене, пришел к такому пониманию, ощущению, смотря спектакль, мне кажется, что я такой, очень благодарный зритель. Потому, что я сам актер, и я понимаю, что сейчас актер, ну вот реально работает — он бросил вызов зрительному залу, он на сцене, он старается, не обманывает меня. И я его как актер понимаю. Режиссер — да, может быть, он там что-то не доделал, но к актеру почему-то не могут у меня быть, возникать претензии потому, что это действительно тяжелый труд. И мне очень любопытно смотреть, приходя в театр, как утроено все вокруг для того, чтобы спектакль получился. Какая тишина за кулисами, какое техническое оснащение, у меня какой-то такой, специфический взгляд сформировался. Как, не знаю, там слышно — не слышно помрежа. Элементарно — пахнет — не пахнет на сцене… Со сцены должно пахнуть талантом.

К.Ц.: — Александр, вы еще работаете в Музее Булгакова.

А.Б.: — Это дом-музей Булгакова, мы играем там наш дипломный спектакль «Дни Турбиных». Он там прижился, есть свой зритель.

К.Ц.: — Хочется у Дмитрия узнать про французского режиссера Люка Бонди. Он тоже решил поставить в Театре Наций чеховского «Иванова». Что вдруг у француза такой интерес, или Миронов деньги какие-то большие предлагает?

Д.С.: — Он очень давно занимается Чеховым, насколько я знаю, он привозил лет пять назад в Москву «Чайку», которая на многих произвела впечатление, какие-то премии в Москве получил за нее. Это очень интересный человек, это художественный руководитель театра «Одеон» в Париже. У нас была встреча, как бы кастинг, знакомство с ним, и по разговору он, как мне кажется, знает и понимает Чехова даже больше, чем некоторые русские. Мы пока не репетировали, это на следующий сезон запланировано. Мне очень интересно, во всяком случае, было с ним работать, хотя бы встретиться и поговорить.

К.Ц.: — Хочется перчика добавить в наш разговор, поговорить о каких-то последних скандалах, что ли связанных с театром. Может быть, в своей среде как-то обсуждали. То на «Тангейзер» какие-то кары небесные, то вдруг, по-моему, из Пскова актеры написали, что «нас заставляют»…

Д.С.: — Да-да-да.

К.Ц.: — … В спектакле «Банщик» играть. Как вы к этому относитесь моменту, в современной нашей действительности?

Д.С.: — Мне кажется, что всегда такого рода поступки режиссеров должны быть оправданы с художественной точки зрения. Если это образ, если за этим что-то стоит, если за этим есть какой-то смысл, то почему нет? Другое дело — как к этому относится Церковь, Русская православная церковь, зритель, общество. Но для меня лично: если за этим есть какой-то акт искусства, то можно уже разговаривать, можно какую-то дискуссию открывать.

К.Ц.: — Ну, а какая дискуссия? Режиссер скажет: я так вижу, я в этом вижу смысл, а кто-то скажет: «Да нету никакого смысла!». Он говорит: «Ну, я вижу смысл, вы играете проститутку в бане». Значит, вот оно так. Там же, я понял, у них какая-то нестыковка произошла?

Д.С.: — За этой проституткой может же что-то быть, какая-то жизнь, какая-то своя трагедия, если она есть, если есть мне за чем следить, то почему нет? Проститутка — это ведь просто предлагаемые обстоятельства.

К.Ц.: — Мы сейчас на частность сошли: проститутка — не проститутка в бане. Я вообще про саму ситуацию, когда актеры начинают жаловаться министру культуры на своего режиссера…

Д.С.: — Мне кажется, это выносить сор из избы, немножко.

К.Ц.: — То есть, не нужно показывать?

Д.С.: — Если тебе не нравится…

А.Б.: — Это раз, да. А два — у тебя всегда есть выбор. Ну, вот у тебя как у актера есть и третий…

Д.С.: — Это единственное, что есть у артиста.

А.Б.: — Актер все-таки, ну, так учат в театральном вузе, к сожалению, так происходит. Там, когда ты набираешь какой-то вес, не знаю, становишься более или менее единым, ну, такое слово, ну, не суть, ты можешь как-то диктовать свои условия, — это раз. А когда ты актер, то ты должен доверять режиссеру. Ну, потому, что это так — не актер ставит спектакли. Ставит спектакли режиссер. Если тебе не нравится, если действительно режиссер позволяет… Другое дело, что режиссер позволял как бы наличие возможности там диалога, или диспута, назовем это так. Он может все выслушать, здорово, сказать: «Да-да, все сделаю, по-моему, вот я вижу так!». Ну а если не нравится — ну, хорошо, тогда не работай. Но вот выносить сор из избы, и как-то делать это предметом обсуждений — не знаю, мне кажется, это не особо…

К.Ц.: — А вот внутри театрального сообщества сегодня нет ощущения, что как-то времена сгустились, какое-то подобие цензуры, которая запрещена законом, витает? Что давайте поставим так, а вдруг там служитель какого-то культа к нам зайдет, а вот ему чего-то не понравится. Вот есть какое-то такое, довлеющее?

Д.С.: — Мне кажется, нет.

А.Б.: — Либо мы еще не были вовлечены в подобный продукт…

К.Ц.: — Александр выступил, видно, тяга к какой-то государственной деятельности у него есть, учредителем Союза творческого объединения мастерских Голомазова. Что это вообще за такое объединение, зачем оно понадобилось?

А.Б.: — Это театральный союз…

К.Ц.: — СТД мало, будет свой маленький такой?

А.Б.:— Мини — СТД, да. У нас родилось такое желание — создать, организовать пространство, творческое, театральное, в частности, которое бы объединило, ну на первом этапе — выпускников четырех мастерских Сергея Анатольевича Голомазова с 1996-го года по 2014-й. Для того, чтобы в этом пространстве не заниматься лабораторным театром, а тем театром, который привил Сергей Анатольевич, который мы разделяем. Потому, что так или иначе, мастер, который выпустил четыре мастерских, они объединены одним пониманием профессии, вкусовым каким-то пониманием, и мы это дело все попытались организовать. Но театральный союз ли это, это лишь форма образования, но которая носила юридический характер. За это время выпустили спектакль «Особые люди», совместно с Центром лечебной педагогики. Артемий Николаев — выпускник режиссерского факультета режиссер с нашего курса был режиссером там. Такая вот лаборатория.

К.Ц.: — Такая вот лаборатория… Мне хотелось бы вспомнить спектакль, с которого мы начали беседу — «Бродский. Речь о пролитом молоке». Я вот тоже в душе такой экспериментатор. Негде только проявить это все. Могу я попросить вас, Дмитрий. Прочесть, может быть, отрывок?

Д.С.: — «Я пришел к Рождеству с пустым карманом.

Издатель тянет с моим романом.

Календарь Москвы заражен Кораном.

Не могу я встать и поехать в гости,

ни к приятелю, у которого плачут детки,

ни в семейный дом, ни к знакомой девке.

Всюду необходимы деньги.

Я сижу на стуле, трясусь от злости.

Ах, проклятое ремесло поэта.

Телефон молчит, впереди диета.

Можно в месткоме занять, но это

— все равно, что занять у бабы.

Потерять независимость много хуже,

чем потерять невинность. Вчуже,

полагаю, приятно мечтать о муже,

приятно произносить «пора бы».

Зная мой статус, моя невеста

третий год за меня ни с места;

и где она нынче, мне неизвестно:

правды сам черт из нее не выбьет.

Она говорит: «Не горюй напрасно.

Главное — чувства! Единогласно?"

И это с ее стороны прекрасно.

Но сама она, видимо, там, где выпьет".

Полная версия на видео «Открытой студии».

Над программой работали: Константин Цивилев (ведущий), Майя Мамедова (продюсер, редактор), Елена Наумова (фото), Александр Фатеев (оператор, монтаж), Татьяна Парубаймех (бильд-редактор).

Примечание: Уважаемые читатели «Свободной прессы», приносим вам свои извинения за возможные технические неточности, с которыми вы могли столкнуться при прочтении данного материала.