Надо только уйти от желаний

Еще две недели назад я очень мало был знаком с творчеством Инны Желанной и ее многочисленными проектами. Когда она дала согласие на интервью, я спросил своего приятеля (большого ценителя творчества Инны), что лучше послушать, чтобы быть в теме. Он ответил, что слушать надо все, с самого начала до последнего альбома; так я и поступил. Справедливости ради скажу, что мне открылся «дивный новый мир»: самобытный, глубокий, порою сложный, но неизменно красивый и мудрый, а вопросы к Инне рождались прямо по ходу прослушивания.

— Инна, я понимаю, что все это у вас уже много раз спрашивали, но, тем не менее, каким образом музыка стала для вас судьбоносной? Когда вы осознали, что это и есть ваш единственный путь?

— Петь я начала еще в раннем детстве, но учиться музыке не хотела -- музыкальную школу бросила в 4 классе. Вернулась к музыке только после школы, да и то под давлением мамы. Поступила в МГПУ им. Ипполитова-Иванова на отделение академического пения, но особого трепета перед классической музыкой не испытывала, оперу не любила, училась для мамы, чтобы она была спокойна -- ребенок при деле. Вскоре познакомилась с группой «Альянс» и на какое-то время стала участницей этого коллектива.

Я бы не говорила так категорично, что это единственный путь. Не исключаю, что когда-нибудь меня всерьез увлечет что-то другое.

— Когда вы начали сочинять свои песни, пришлось ли вам пройти своеобразный период ученичества у народной музыки? Иными словами, хотелось ли вам сочинять нечто подобное, похожее на народный материал? И, кстати, в каком году произошло знакомство с Сергеем Старостиным?

— Я пришла в «Альянс» как автор, к народной музыке в то время я никакого отношения не имела, фолком не увлекалась. В 1990-м году на записи альбома «Сделано в белом» познакомилась с Сергеем Старостиным, он тоже принимал участие в записи. А через пару лет я собрала свой собственный проект уже с намерением заниматься фолком — конечно, в современной интерпретации. Песни сочинять я тогда почти перестала. Пропал интерес, да и вдохновения не было. Последний авторский альбом — «Танцы теней» — вышел в 2002 году, но и там только тексты мои, а музыка нашего басиста Сергея Калачева.

— А было желание все бросить и уехать куда-нибудь в глубинку, ходить по домам, слушать, что поют бабушки и фиксировать это, общаться с ними? Или для вас важно только исполнение?

— Нет, никогда не ездила в экспедиции. Это очень ответственное и затратное дело. Мне хватает архивов, благо сейчас все доступно, при желании можно найти любые материалы. Исследовательский интерес у меня пока не возникал.

— Если в процессе написания текста вы понимаете, что в него необходимо вставить нецензурное слово, вы сделаете это или станете искать компромисс и замену?

— Как я уже сказала, я давно не пишу песен и тем более не пишу их матом. Когда я слышу редкий мат в какой-нибудь старой песне «Калинова моста», например, я понимаю, что без этого слова текст потерял бы свою эмоциональную окраску. То же и с литературой. Это хорошо, когда уместно, даже Пушкин не гнушался. Но я не приемлю мат как связующее звено между словами в предложении.

— Коль уж коснулись литературы: что читаете?

— Читаю я мало и редко, но если что-то на душу ложится, тогда читаю просто запоем. Могу влюбиться в автора, перечитать все, вплоть до личных писем; потом остываю также внезапно. От прочитанного остаются только личные выводы, эмоции и ассоциации. Всегда завидовала людям, способным сходу процитировать к месту любой абзац, диалог или афоризм из книги. Я так не запоминаю. Настольных книг у меня нет.

— Инна, под аккомпанемент какого инструмента вы сочиняли и как это обычно происходило? Вы долго вынашивали материал в себе, а затем выдавали его или садились за инструмент и он сразу выливался, без какой бы то ни было специальной подготовки?

— Сочиняла под гитару или фортепиано. Бывало по-разному. Одна песня приходит вдруг и сразу. Просто берешь гитару, и песня уже есть, как будто всегда была, и ты ее просто «считал». А бывало, что годами свербит какая-то одна фраза, и ни туда, ни сюда. Делаешь к ней подходы, танцуешь вокруг и так, и сяк, а потом вдруг какой-то внезапный толчок, момент, слово, мысль … И все идет как по маслу, складывается и оформляется.

— Вас очень хорошо принимают на различных европейских фестивалях, приглашают на Запад с концертами. Не находите ли вы, что западный мир не всех русских считает отсталыми ватниками, а делит на более или менее своих и чужих? Вы для Запада своя русская?

— Вот эти новые модные словечки, которыми теперь можно мгновенно охарактеризовать любого человека, все поделить на черное и белое, на «вату» и «либерастов», на 14 и 86 процентов… Да простят меня все, кто мыслит этими категориями, но я вижу в этом какое-то жалкое скудоумие. Мы приезжаем играть концерты, нас приходят слушать люди — на этом наше общение заканчивается. Задать вопрос публике «Вы считаете нас отсталыми ватниками?» — такое мне еще в голову не приходило, слава Богу. С нашими европейскими друзьями мы политику не обсуждаем. У нас достаточно тем для более приятных и полезных бесед.

Вообще, мое убеждение таково, что в политику не идут порядочные люди, поэтому вся эта возня вокруг политических персон, все эти споры, кто из них лучше, кто хуже, кажутся мне наивными. Я не припомню времен, когда новый политик вступал бы в должность и вдруг начинал работать на людей, решать проблемы пенсионеров, инвалидов, детей, учителей, врачей. Проблемы как были, так и остаются десятилетиями без изменений, а имитация кипучей деятельности только прикрывает личные интересы, и в этой ситуации делиться на «своих» и «чужих» мне кажется непростительной ошибкой.

— Что нужно делать или чего не делать русскому музыканту, чтобы быть услышанным и оцененным за границей?

— Обратите внимание, что коллективы, востребованные на западе, в той или иной степени занимаются народной музыкой, несут в своем творчестве элементы национальной культуры — тем они и интересны. На мой взгляд, русские люди по своему душевному складу склонны переоценивать значение слова в песне, но при этом предъявляют довольно низкие требования к музыке. А ведь смысловую нагрузку должна нести прежде всего музыка. Хорошо, когда и музыка, и текст достойны внимания, но русский язык крайне немелодичен — в нем слишком много согласных, писать на нем тексты для песен не так просто. Возможно, поэтому наш русскоязычный рок интересен только здесь, у нас.

— Инна Желанная и российский шоу-бизнес: он вас отторгает, призывает к компромиссам или вовсе не замечает?

— Такой вопрос часто задают, но я так и не могу понять, где подвох. Что значит отторгает? А если замечает, то как это выглядит? Допустим, меня заметили — и что, я вдруг появлюсь в «Танцах на льду» или в «Песне года»? А какие могут быть компромиссы? «Напишите песню для радио»? Правда, не могу представить себе ни одну из трех ситуаций. Шоу-бизнес — понятие достаточно широкое, чтобы в нем свободно умещались все, кто работает на сцене. Каждый занимается своим делом, каждый в своей нише, никто никуда не лезет, никого не отторгает и не призывает.

— Ну а почему нет? Отказались бы участвовать в «Песне года» или в «Танцах на льду»?

— В «Танцах» отказалась бы, а участию в «Песне года» должна была бы предшествовать какая-то история, меняющая формат передачи, чтобы появление в ней андерграундных артистов было уместно и естественно, но это утопия.

— Расскажите, каким образом сложилось ваше сотрудничество с легендарным Треем Ганном.

— Это произошло случайно. Известный московский промоутер Александр Чепарухин неоднократно привозил King Crimson и разные сольные проекты музыкантов Crimson’а. Он познакомил нас с Треем Ганном и Патом Мастелотто, у них был свободный день в Москве, а нам было за счастье потусить с такими ребятами. Мы поехали в студию, что-то там поковыряли, позаписывали: просто так, без всякой цели, это никуда не пошло. Мы гуляли вечером по Москве, водили Трея в дом Булгакова: он очень любит Булгакова, хорошо знает его творчество и биографию.

Позже мы сыграли с Треем два концерта в Москве, один из них на «Золотой маске»: просто удачное стечение обстоятельств. А в наших альбомах Трей участвовал через Интернет. Сотрудничеством в полном смысле слова я бы это не назвала. Скорее, он любезно соглашался помочь, когда я просила.

— Раз спросил про Ганна, спрошу и про King Сrimson. Я прочитал несколько рецензий на ряд ваших альбомов. В двух из них встретил определение «кримсоноподобно». Какие отношения связывают вас с этой группой? Были ли какие-то сознательные заимствования? А может, это просто досужий вымысел критиков?

— В 80-ые это была одна из любимых групп, особенно самые попсовые альбомы — Discipline, Beat. Но ничего от Crimson’а в нашей музыке никогда не было: у нас даже гитары в группе нет. Какой Crimson может быть? Я бы не удивилась сравнению с Pink Floyd - хотя бы понятно почему, с Morphine можно сравнить, раз уж бас-барабаны-саксофон. Тоже понятно, но Crimson -- совсем мимо.

— По слухам, лет 15 назад вы сотрудничали с Питером Гэбриелом, но слухи на то и слухи, что ничего конкретно неизвестно. Так сотрудничали? Если да, то в чем именно это заключалось?

— Слухи иногда просто слухи.

— Хорошо. Инна, как пришло решение освоить музыкальные программы и уйти в сторону электронщины? Был у вас такой период. Альбом «Кокон», например.

— Это громко сказано: что вы, ну какой из меня электронщик? Все осваивалось с трудом: я вообще с техникой на вы. Мне предложили написать саундтрек к фильму, я начала работать. А вскоре пришел кризис 2008 года. Финансирование прикрыли, все зависло на годы. А из начатого материала в итоге получился альбом «Кокон». Что касается ухода в электронный эмбиент, то его нет. Альбом «Кокон» — это разовая сольная работа, с группой у нас совершенно другая музыка.

— А что это должен был быть за фильм? Сотрудничали ли вы с киношниками помимо этого?

— Нет, раньше не сотрудничала. Интересный должен был быть фильм, но меня просили не рассказывать. Если ситуация изменится к лучшему, его снимут.

— Альбом «Изворот» 2014 года записывался на средства, собранные в ходе краудфандинговой кампании. Почему? Ведь если вас не хотят издавать в России, это вполне можно было сделать на лояльном к вам Западе. Я не прав?

— Это мы не хотим. Условия, которые нам предлагают российские лейблы, нас не устраивают, поэтому мы издаемся сами, и поверьте, зарабатываем на продажах гораздо больше, чем дает лейбл. Ведь как работает лейбл с коллективами 2−3 эшелона? Он берет ваш альбом на 3−5 лет, платит (если вообще платит) какой-то минимальный аванс, который не покрывает и десятой части всех затрат на запись, печатает его, и на этом все обычно заканчивается. Никаких роялтис (процента с продаж) мы отродясь не видели, потому что никакого продвижения или хотя бы минимальной маркетинговой работы со стороны лейбла нет. Тираж лежит на складе в ожидании заказов, а всю работу по продвижению альбома берет на себя сама группа, и участие лейбла в этой истории мне не совсем понятно — для чего он? Сложить альбом на складе и ждать, пока он «сам» начнет продаваться, я тоже могу — мне не нужно для этого лишать себя прав на пять лет и делить прибыль с другими бездельниками. Лейбл хочет, не вкладываясь, сразу начать зарабатывать.

Я их понимаю. Мне бы тоже хотелось ничего не делать, и чтобы за это много платили. Справедливости ради надо сказать, что и мы для лейблов представляем скорее имиджевый интерес. Этакая эксклюзивная позиция в общем списке артистов, поэтому говорить о каком-то серьезном бизнесе в нашем случае не приходится.

Когда мы с «Farlanders» (1994−2004) работали с германским лейблом, нас крутили на радиостанциях, транслировали концерты по ТВ, и, как следствие, альбомы, выпущенные немцами, успешно продавались, а мы регулярно ездили в туры и на фестивали; мы ощущали на себе необходимость контракта с лейблом, потому что результат не заставлял себя ждать. Сейчас у нас нет издателя на Западе, но есть агент, который работает над этим. Возможно, ему удастся кого-то заинтересовать нашей музыкой, в которой, кстати, очень мало фолка и очень много прог-рока и психоделики, что создает определенные проблемы при попытке продать группу западному лейблу. Но все возможно.

— А в чем именно заключаются проблемы с прог-роком и психоделикой? У них и своего такого много или что-то иное?

— Да, фольклорной составляющей у нас сейчас мало. От фолка остались только народные песни и моя народная подача в вокале. Этого, видимо, недостаточно, чтобы появиться на рынке как русская группа, потому что музыка в целом западная.

— Почему бы тогда не делать музыку именно в таком формате и стиле, в котором она цепляла бы западных продюсеров всецело?

— А почему бы не написать песню для радио? А почему бы не играть музыку попроще, чтоб «народу нравилось»? Это вообще довольно тонкая грань, где кончается творческий компромисс и начинается коммерция. Нам в каком-то смысле повезло — мы можем себе позволить заниматься тем, что нравится прежде всего нам, не думая о том, как это оценят продюсеры. Кстати, слово «продюсер» у нас трактуется неверно, отсюда тоже много недопонимания. Продюсер делает продукт. А мы всегда были сами себе продюсеры, и только мы знаем, как мы должны звучать. С «Farlanders» мы 10 лет играли фолк-рок (или world music, можно и так назвать).

Теперь, с новой группой, с новыми людьми, и музыка изменилась, и нас это направление увлекло. Мы на волне подъема, у нас недавно вышел очень сильный студийный альбом («Изворот»), у нас куча новых идей.

А продюсеры разные, одни занимаются фолком, другие джазом, третьи поп музыкой. Мы не хотим загонять себя обратно в формат, в котором уже сделали все, что могли. Я работаю с выдающимися музыкантами, мы играем очень интересную музыку, без всякой ложной скромности говорю, и в наших силах донести то, что мы делаем, до тех, кому это близко, и найти и свою публику, и своих продюсеров. Здесь ли, в Европе или в Америке — это уже не так важно.

— Каково ваше отношение к так называемому русскому року и вообще к русской музыке последних, скажем, трех десятилетий? Можете что-то выделить?

— Рок — это вообще не та музыка, которая мне интересна и которую я слушаю. Тем более русскоязычный рок, поэтому я не особо слежу за новинками нашей рок-музыки. Но иногда хожу на концерты и фестивали: живые выступления всегда лучше. Там прямое общение, энергия. Выделять никого не буду; талантливых музыкантов, пожалуй, много, но того, что бы меня до глубины души зацепило, нет, и не потому, что все плохие и неинтересные, просто я слишком требовательна и придирчива. Меня в силу того, что я музыкант, а не слушатель можно удивить, пожалуй, только наличием сверхидеи, уникальным мышлением, самобытностью. А этого я не вижу на нашем горизонте, группы похожи одна на другую, сплошной унылый хипстер-стайл. Но повторюсь, я не слежу так внимательно за новинками, чтобы быть в теме. Возможно, есть исключения, спорить не буду.

— Согласен, спорить тут не о чем. Одно время вы увлекались группой Nine Inch Nails. Чем сейчас увлекаетесь как слушатель?

— Знаете, очень хотелось бы чем-то увлечься как слушателю! Сейчас в плеере несколько альбомов Ника Бёртча, «Until The Ribbon Breaks» 2013 и 2015 гг., «Talk Talk» 88-го, Ларс Дэниелссон. Да я и не особо слушатель… Музыку слушаю только в дороге, в транспорте, чтобы просто отгородиться от людей.

— С чем связано и чем продиктовано это желание?

— С тем, что я пользуюсь общественным транспортом, и не люблю людей, особенно толпу, особенно в час «пик».

— Достижимо ли личное счастье? Что делает счастливой Инну Желанную?

— Более того, оно легко достижимо, надо только уйти от желаний. Помните, как говорила Раневская: «Все сбудется, стоит только расхотеть»? В этом огромная мудрость — перестать хотеть, чтобы было непременно по-твоему, и принять то, что происходит, как неизбежное и естественное течение жизни. И если тебе что-то не дается, возможно, это просто не то, что тебе нужно.

Снимок в открытие статьи: Инна Желанная/ Фото: Олимпия Орлова/ предоставлено автором