Afterparty Дня победы

В 42-м наши разведчики шли по проселку недалеко от Лебёдок и встретили по пути старую церкву, давно закрытую и разоренную. Все оттуда растащили что могли, а что осталось, то запакостили и загрязнили, испохабили, как водится. Свои, конечно, кто ж еще.

И вот зашли они туда, комсомольцы, увидели остатки, следы росписей на стенах, еще можно было разобрать какие-то лики, и не удержались, надумали себя порадовать: принялись стрелять в нарисованных святых.

Постреляли и пошли себе дальше.

А иногда наказание случается быстро, еще и счастливая улыбка не успеет сойти с лица. Немцы услышали стрельбу и послали отделение, посмотреть чего там. Когда разведчики шли через горку, их положили немецкие пулеметы, всех до одного, часу не прошло с комсомольского развлечения.

Немцы вернулись в Адамово, в деревню, где стояли. Какие-то из них были на постое в доме деда Егора. Дом так назывался по старой памяти, так-то Егора давно сослали и след его пропал. Он был кулак, а как же, держал две коровы и летом брал пару работников, эксплуататор, понятное дело. А зимой никого не нанимал, занимался с женой хозяйством, и шили, оба, он и жена, на заказ. Богатые! Отправили их в Сибирь, но они до нее, небось, и не доехали. Не то б написали родне.

В доме, как пропал Егор, осталась племянница «кулака», Елена, с четырьмя детьми. Она в детстве, в голод, была сюда к родне отправлена из города, да так и осталась. Вышла тут замуж, но ненадолго: муж ее быстро, к осени 41-го, пропал без вести и больше про него никто так и не узнал ничего. Был бы жив, написал бы. Дом был настолько хорош, что немцы сносили туда своих раненых: просторно, светло, чисто. Старшая дочка, Марья, была совсем малыш, и ей запомнилась такая детская роскошь: немцы дали ей горсть конфет, подушечек. Она от радости плясала на постели. Конфетки лежали, дети на них любовались, жалко было есть такую красоту, но, конечно съели, а как иначе.

Она не понимала что такое эти немцы, знала только, что это мужики какие-то чужие, не наши, и говорят непонятно.

После их всех из избы выселили. Но разрешили разместиться в погребе. Марья помнит, что заболела тогда, хотелось пить, а за водой выйти нельзя было, наверху стреляли. Ну и дали ей рассолу напиться, из кадки, что в погребе. Больше пить было нечего.

Стрельба долго не утихала, немцы чем-то гремели наверху, Елена вылезала посмотреть и увидела, что они из своей железной буржуечки высыпали в сенцы жар, и уж стенка загорелась. Она и потушила, не то дом бы сгорел. А у нее ведра с водой стояли наготове, немцы предупредили. Так, мол, и так, нам приказ спалить дома, ослушаться мы не можем, но и баб жалко с детьми, мы сразу дадим знать, как подпалим, ты сразу и туши. Они объясняли тремя или четырьмя известными им русскими словами, и еще на пальцах, и тыча ими в ведро, но было понятно. Снаружи немцы тоже плеснули на угол, он чуть обуглился, но бабам удалось затушить.

Немцев отогнали, вернулись наши, командир поселился в кулацком доме, наилучшем, дед Егор же был серьезный человек — и начал приставать к хозяйке. Она удивилась, такого даже от немцев не дождалась! Командир психовал, требовал, но ей удалось его пристыдить. Невыгодное сравнение с немцами его огорчило, но он это проглотил, последствий не было — оставалась у него совесть, не совсем пропащий человек! Он отстал от Елены, а больше ей помочь ничем не мог или не хотел.

Ее не любили деревенские как кулацкую родню, завидовали хорошему дому, и что у нее осталась корова, у всех немцы порезали и съели, а она свою спрятала в амбаре, и обошлось. Когда везли посылки американские и делили, чулки там, платья и прочие богатства, ей не давали ничего, и так богатая.

Она за мужика работала всю жизнь, без мужа, с детьми и две бабки еще на ней. И она за всех вкалывала, за эти трудодни. Бабки с детьми сидят, а она — в лесу. Их на зиму забирали, на лесозаготовки. И так она одна с детьми, «богатая»… Бывало, так и скажет: «Что ж я, дура такая, не померла тогда в тифу! Не мучились бы. А то нарожала четверых, а эти четверо еще девять нарожали…»

Страшно она боялась колхоза. Вступишь — и тогда вся жизнь будет мука. Сама она так попала, что не вызволишься, до самой смерти, а детей учила, чтоб ехали, хоть куда, и молилась, чтоб они вырвались на волю. Дети разъехались кто куда: в город, в райцентр, в Сибирь по вербовке. Только не колхоз!

Сын, Лёха, после армии уехал на завод, аж в Москву. На выходные летом приезжал в деревню к матери. Вечером ходил за околицу, где молодежь плясала под магнитофон и пила самогонку. Зимой он бросил завод и вернулся домой: его подружка была уже с пузом, летние гулянки прошли не впустую. Они поженились, съехали от матери, была небольшая и не сильно пьяная свадьба, без драки, уж не те времена. Молодая была беженка из Чечни, вся ее семья чудом спаслась, а дом разбомбили. И вот она приехала на родину, которая приняла ее и вроде защитила.

Жили они с виду вроде нормально, тихо, одного родили, другого, потом Лёха принялся серьезно пить, она ходила с синяками, а однажды пропала и все. С детьми. Как ее и не было. Никаких следов. После стали говорить, что уехала и не сказала адреса, чтоб муж не нашел, а зря не скажут.

Через полгода Лёха разузнал как-то, где она. Добился от жениной подруги, грозил, что дом спалит, если не выдаст, и та выдала. Бросил он тогда пить, взял вторую работу, занял денег под трезвое поведение, купил ржавый «Москвич», подчистил, подкрасил и поехал забирать семью, которая сбежала в этот раз уж не от моджахедов из Чечни, а с родины от своего.

Он туда к ним приехал, но было уже, конечно, поздно, его красавица нашла себе красавца, работу и покой и волю.

Лёха вернулся, стал заново пить, ну а чё теперь беречься-то. Как-то по пьянке он стукнул кулаком по столу:

— Кто Советский Союз развалил!

— Тебе-то что, этот Союз? — спросили его.

— А так! Пусть бы был. Не спросили меня!

— Какой тебе союз, это ж огромная территория, как управишься?

— Уж как-нибудь…

— Ты вот глянь, на кладбище не пройти пешком, где отец твой похоронен, такая грязь, что только на тракторе. А ты говоришь — целую страну обустроить.

— Да сделаем мы дорогу эту, подумаешь, делов! А страну — развалили…

— Так там людей было 280 мильёнов, как ты с ними управишься?

— Ну уж как-нибудь.

— Куда тебе мильёны. У тебя жена-то с детьми где? Куда сбегли от тебя?

Беседа на том и кончилась.

Прошли годы. Лёха как-то опять бросил пить, заново зажил трезвой жизнью, как в детстве, и отличился — через армейского друга устроился в областной город, а там поступил на очень богатый завод — Фольксваген, народные такие «жигули». Платили там хорошо, и настало счастье.

Лёха наезжал оттуда в деревню, и когда проходил мимо дома с опаленным углом, думал: как все странно устроилось, вон немцы воевали да убивали, а дом-то не спалили, теперь и завод нам построили, вон деньги в кармане от них, отчего ж не мы у них построили завод, казалось бы, идиоты, что ли. Губернатор, что Лёху развлекало и смешило, получил даже медаль «За заслуги перед Германией». И еще немцы, не эти, что построили завод, а другие, которые жгли деревни, давали конфет его матери, эта история была такой яркой, что он рассказывал ее всем новым людям, которых встречал в жизни, по пьянке или так.

В общем, жизнь была богатая, веселая, и Лёха гордился, что он такой умный, вот так хорошо устроился. И еще — удивлялся: как же так все хорошо повернуло, когда всегда было через пень-колоду?

Но потом на заводе сделали профсоюз, прошла одна забастовка, другая, мало, говорят, платили, хотя Лёхе хватало с запасом, — и его еще с другими выгнали с работы. За что?! Лёха-то не бастовал, он просто был в запое, вот так выпало внезапно. Но поди им докажи, что он не бастовал! Да им и запой-то не по нраву тоже был, если честно.

И вот он вернулся в деревню, и зажил в своей бане, дом-то он спалил свой в запое, и не помнит даже, как так вышло. Или сам, или кто из дружков, он же с получки много кого водил. Теперь не узнать. Хорошо, баня осталась, крепкая, теплая. Окошко маленькое, но куда тут смотреть, да и теплее так зимой.

Короче, все стало, как было всегда — привычно и понятно, и было ясно, чего ждать дальше. Жизнь вошла в нормальную человеческую колею, Лёха успокоился и, живя на оставшейся картошке, взялся на всякий случай ремонтировать свой ржавый народный «москвич», руки-то у него золотые, это знали все.

Репродукция Фото ИТАР-ТАСС