Эволюция барда

В Америке был когда-то в моде стиль red hot mama, таких плакатов полно было в манхэттенских букинистических подвалах. Да хоть в Strand (закрылся в кризис восьмого года) на Fulton street, там еще неподалеку доходяги-негры, афроамериканские коробейники, торгуют пиратскими дисками по 4 доллара, разложив товар на грязных пледах, и, несмотря на это, американцы запрещают нам ковыряться в носу.

Вот Зина ровно такая. Ренуар, Кустодиев, что-то такое, приятные бл***кие глаза и тонкая прозрачная кожа. Пышность ей была к лицу, особенно после того, как с подиумов принялись гнать диетических моделей и вместо них запускать девиц покорпулентней, более дебелых.

Мы изредка с Зиной ужинали и в один присест выпивали бутылок пять или шесть сухого и иногда даже забывали, зачем встретились. Она че-то врала, намекая, что не такая как все. В обязательном порядке, что дружила только с мальчиками, ну а как же, в смысле они были всегда от нее без ума. И про детство, про то, как молодые родители таскали ее за собой по московским тусовкам, с места на место, укладывали в гостях спать, после ужина подымали и волокли дальше. Каникулы в Прибалтике, на съемной даче, с дубовыми полками, просевшими от старых книжек на чуждых пыльных полумертвых языках… Теннис, плавание, вино, вот как сейчас, только поменьше. Она хвастала, что в школе единственная не красилась и не курила, типа, не хотела быть как все. Трахаться начала в 14 лет, — но! — это был один и тот же мальчик до конца школы. Потом она работала там, где была тусовка — киностудия, театр, какие-то институты. Терлась возле золотой молодежи, смотрела ей в глаза и готова была на все, чтоб не прогнали. Ну ее и не прогоняли. Она в этих кругах сделала карьеру и серьезно поднялась: дружила гражданским браком с внуком маршала. Парень, пока его не выгнали из МГИМО и не забрали в армию, подавал надежды. А как он пропал с радаров, пошли годы ее веселых романов, пока он рукоблудил в казарме. (Может ли женщина забеременеть от ваты? Да, если это вата из солдатского матраса). У нее даже был какой-то иностранец, предел мечтаний. Иностранное — это было настоящее, зовущее, завидное. Она с детства знала и чуяла издалека запах иностранщины: заходила в подъезд и понимала, что к кому-то из соседей приехали гости «оттуда». Пахло парфюмом, мылом, кондиционером для белья, — так пахнет открытый чемодан из другой жизни. Иностранцы, свои — жизнь кипела. Мама ее спрашивала иногда, с хорошей белой завистью:

—В кого ж ты бл*** такая?

Она в ответ краснела — ей, кстати, идет, когда она краснеет.

Потом она надумала выйти замуж за Сашу, модного московского красавца, а подруга ее долго отговаривала, но она все не слушала, и тогда та сказала:

— Я не знаю, какие тебе еще аргументы привести, чтоб ты одумалась. Ну как ты можешь выходить замуж за такого человека? Даже я с ним трахалась!

И, тем не менее — стали жить-поживать. Муж где-то калымил и чувствовал себя настолько уверенно, что в обществе ругался матом и называл тещу дурой — правда, беззлобно. Когда жена пыталась ему делать замечания, говорил, чтоб не трепалась и поджопником отправлял на кухню, а то «ребята скоро придут, а закусить нечем».

Однажды Саша поехал куда-то в шабашку и застрял там надолго, говорили, что он работал в Сибири у бандитов, выбивал долги с людей, для этого нужна наглость, а он был совсем борзый, ну и артистизм еще, чтоб рвать тельняшку на груди, «сколько я зарезал — сколько перерезал». Такой чёс. Всё в дом, типа. И вот однажды он возвращается домой с подарками, а по дому ходит модный бард, в хозяйском, причем, халате.

Саша как интеллигентный человек никому не бьет морду (если это не по работе), а только лирически грустит, и человека можно понять. Он деликатно пытается выяснить — а что же происходит? Законная жена Зина сообщает, что полюбила другого. И третий должен уйти. Саша решил во что бы то ни стало показать себя интеллигентом — а чем еще, думал он, перебить барда? — лишним лживо признал себя и гордо ушел. Жаловаться на жизнь их общему с бардом другу. Рассказал тому, что теперь и его семья несчастлива на свой манер. Друг выслушал и вызвал барда на правах старшего, и, как будто он ребе, сказал такие слова:

—Смотри, сейчас мы разберем твою ситуацию в бизнес-терминах. Ты фактически создал совместное предприятие с Сашей. Он вложил туда жену и квартиру. А ты что вложил? Кроме своего хрена?

Бард подумал и согласился с тем, что он неправ, и съехал с квартиры, забрав с собой бывшую Сашину законную жену. Теперь никакой аудит не смог бы его упрекнуть в том, что он жулик. Все честно. Зина съехала к своему барду-хиппи на съемную квартиру, а покинутый муж звонил ей туда и говорил: «Ты старая жирная тварь, ты никогда не поднимешься со дна, никогда!»

Иногда он посылал другой message:

—Ты что, Зингер (ласкательное от «Зина»), с ума сошла? Я не могу без тебя, у нас всё только вместе!

Саша всем рассказывал, что в жизни его жены случился незначительный проходной роман, такое с ними, дурами, бывает, шлея под хвост, но она быстро перебесится и приползет, он ударит ее сапогом в лицо, как бывало, и простит. Такое у многих бывает, но им стыдно признаваться, а тут нате, правда-матка. Но тут не было секретов, у Зины с Сашей был, как он говорил, «открытый брак». Дома она то и дело натыкалась на чужие женские вещи, на видеокассеты, которые он якобы забывал в видаке, а там он с девками. По карманам были рассованы веселые разноцветные презервативы. Это было немножко отвратительно, но если люди не очень брезгливы, то могут к такому притерпеться.

— Наша совместная жизнь была безумием, как это часто бывает в русских семьях (см. Чехова, Толстого и др.). Я это терпела еще и потому что и сама могла е… аться при этом направо и налево!

Зина смеялась, когда ей передавали, что муж ее ждет. Ничего нового, кроме деталей: все как раньше, только не мелким бесом, быстро-быстро и в тайне, а крупным, открыто и протяженно во времени.

Она рассказывала собутыльникам про то, что всегда любила вот таких щуплых пацанов, чернявых, которые кавказцы или косят под таковых. Как наш (её) бард. Такие персонажи сейчас везде, на всех телеканалах и эстрадах, вошли в моду так, что их ничем и никем не перебить. Это случилось, похоже, после второй чеченской, когда боевики победили федералов и стали брать с Москвы дань. Теперь и русские мимикрируют под победителей, ведь бабы тянутся к этому аромату победы, власти, успеха. Она честно говорила, что для нее это подарок — быть рядом с таким человеком. В пафос мало кто верил, у нее пытались допытаться: чем же бард берет баб? Ответ был такой:

—Он всем рассказывает, что у него очень маленький и к тому ж не стоит.

Про то, что он и вызывал некоторую жалость наподобие персонажа Высоцкого в кино, который в дырявых носках и с гитарой брал девиц на жалость, не упоминала. Три аккорда, дворовые и около-песни, лыжи у печки стоят, или наоборот, под битлов — советская молодость, эх, причем затянувшаяся.

Вообще, они друг друга стоили.

Как-то они, пьяные, в кабаке, спорили про Югославию — это когда ее бомбили, и бард громко сказал:

—Пи***сы эти американцы.

Он все же был государственник в глубине души.

Она ответила:

—Эй, парень, не кати на Америку! — а она была когда-то штатница, и по старой памяти завелась. Смешно также, что у него когда-то был роман с американкой, еще когда это считалось круто — а у нее с югославом, ха-ха. Хотя, может, в этом все и дело, осадок остался, осадки остались.

—Ты — натовская подстилка! — наезжал он.

—Ну да, я натовская подстилка. И что теперь?

Он не сразу нашелся, что ответить, но таки нашелся. Только немного позже, в ту же ночь, когда они перебрались из «Маяка» в ночной клуб, а там был биток народу, включая олигархов. И бард говорит:

—А слабо тебе здесь при всех встать на стул и громко сказать: «Я — натовская подстилка!»

Она встала и провозгласила предложенный тезис.

А когда спрыгнула со стула, сказала:

—Мне-то не слабо, а вот тебе — слабо.

—Мне?

—Если нет, тогда ты встань и скажи, что ты — подстилка Пригожина!

Шутка была хорошая, бард только вернулся от Иосифа Пригожина, который говорил, что может быть раскрутит его.

Он встал и прокричал:

—Да, я — подстилка Пригожина!

А после победно посмотрел на Зину и добавил:

—И сосу у него за огромные деньги.

И это — тоже громко.

Сожитель Зины был и правда не только хиппи и алкоголик, но и, правда, бард. Просто раньше он был совсем неизвестный. А потом на него что-то нашло, и он стал сочинять совсем другие песни, которые вдруг начали заводить публику. Тексты и ноты он записывал на бумажках и раскидывал их где попало. И вот, Зина как дура, как Софья Андреевна ходила за ним и собирала эти бумажки, тайком причем. Знала: не любит он этого.

Она говорила:

—Зачем выкидывать? Надо хранить! Ты же пишешь это людям, для людей! Ты должен подумать о том, что, когда тебя не будет, это очень может кому-то понадобиться. Это кому-то много даст — как мне это в свое время дало очень много. У тебя же есть лирические песни, до такой боли щемящие!

—Ни х… я! — отвечал бард. — Я как солнце: утром оно встало, вечером зашло, а завтра может вообще не показаться, и будет пасмурная погода.

Бумажки она, тем не менее, подбирала. И копила. Настал день, когда бард сам подошел к ней и сказал:

—Ну, это, а ты там какие-то тексты мои собирала. Они у тебя остались?

Она отдала ему диск, все было уже набито и даже пропущено через спеллер.

Новые свои песни он однажды напел и вывесил в интернете и на следующее утро проснулся знаменитым. Одна его песенка разошлась на рингтоны, вы ее, небось, слышали, она вас даже, может, достала.

Он прославился, пошел по корпоративам, брал за вечер сперва штуку, потом пять, иногда десять, а как-то ему дали и пятнаху! — и начал сорить деньгами, а раньше на портвейн не хватало. Жизнь стала потихоньку налаживаться, и это было, конечно, приятно. Уже не надо было стрелять по ночам сигареты на улице, создавать запас на сутки вперед — гуляй-веселись! Впрочем, некоторые старые знакомые говорили о своем разочаровании: человек разбогател, а долги не возвращает. Он только рассказывал, что зарабатывает бешеные бабки и даже откладывает, и стыдил товарищей — как же можно работать за копейки, это ж просто себя не уважать. Впрочем, если раньше сбегал в туалет за минуту до того, как принесут счет, то теперь первый выхватывал бумажник и платил за всех, кто такого не пробовал, тот не знает, что значит быть мужчиной.

Один коллега, тоже бард, встретил его в кабаке, где при ком-то на халяву ужинал — и, пьяный, орал на счастливчика:

-Ты жируешь на мои бабки, п***рас!!!

Он в дни богатства дал нашему барду, который вот поднялся, взаймы, а теперь ждал платежа, которым долг красен. Ничего из этого не вышло, даже драки. Драки — это шансон, а авторская песня — она все ж вегетарианская. Один убежал, другой делал вид, что кинулся догонять, публика была довольна.

Зина любила рассказывать, как у нее начался с бардом роман. Так-то они были знакомы, но чисто поверхностно. И как-то встретились на бульварах, случайно, и он ее позвал в ночной клуб. Это было очень удачно, такое приглашение: она как раз по телефону поскандалила с мужем и думала, как бы компенсировать моральный ущерб, к кому б поехать ночевать, ну или позвать к себе, а тут нате. Там они гуляли до рассвета и настолько сдружились, что даже сходили, совершенно пьяные, вместе в туалет, и закрылись там, и она сказала, что любит иногда хулиганить, и они похулиганили.

После они вдвоем шли по Москве в пять утра, летом, машин почти нет, и воздух свежий, как в поле. Потом поймали частника и поехали к Зине домой, по пути бард велел шоферу-скинхеду притормозить, вышел, взял что-то в ларьке и залез обратно в машину. Она увидела покупки — бутылку виски и пачку презервативов — и весело засмеялась. В самом деле, презервативы куда лучше букета цветов могут рассказать о чувствах и тем более намерениях. В сортире они чуть раньше провели минут десять, но по всему спектру не случилось пройти, и это было оставлено на потом. Да и букет давно б улетел в мусоропровод, а та пачка презервативов до сих пор цела, она ее хранит, будто это засохший букет. Старый ненадеванный презерватив, высохший, как цветок между страниц, продолжает существование на правах сувенира, милой безделицы из прошлой жизни.

Когда они приехали, бард стал давать водиле деньги. Тот не взял:

—Не, ребята, вы чё! Все нормально. Вы лысого, меня в смысле, просто запомните.

И они его запомнили.

Бард тогда сказал ей:

—Это наш город. Абсолютно! Он за нас! У нас нет другого города и другой страны…

От них, наверное, веяло счастьем и страстью, и е**ей, иногда такое действует на людей, не на всех, правда, но на таксистов, знатоков человеческих душ — таки да.

Ухаживал он красиво. Даже после того как все случилось, это было для него принципиально важно — не снижать градуса. К примеру, ночь. Казино. В VIP-зале он заказывает 20 бутербродов с черной икрой и бутылку Moet et Chandon, brut. Которым она давится, боясь признаться, что любит сладкую беспонтовую шипучку Asti Mondoro, да ее к тому ж в заведении не было. Зорко заметив, что она не очень довольна, он требует Dom Perignon, который ей уж точно ей понравится. Зина хлебает, что дают, и кивает. Ожидая, что их побьют и выкинут из заведения, денег нет, а они гуляют! Она просто не знала, что в казино после проигрыша первых 20 тыщ грина клиенту положено бесплатное бухло с закуской, к тому ж все фейк или контрабас, копейки на самом деле, а девушек впечатляет.

Так они жили, пока не вернулся муж, а дальше им пришлось съехать, и на съемной квартире они жили весело, бесхозяйственно и беспечно.

Потом в какой-то момент бард — это у них, видно, профессиональное, это же качели — в очередной раз вошел в фазу безденежья и бездомья и трезвой пронзительной жизни. Он был на мели, на нуле. Кончились для него большие дурные деньги, пафосные рестораны, VIP-залы казино, богатые съемные квартиры. Да и наркота, которая сжирала львиную долю доходов и которую он яростно скрывал как стыдную тайну, даже и без слова «как». Этим и объяснялись его длинные депрессии и мизантропия, и странные поступки, и жесткое безденежье почти всегда.

Зина съехала к маме, а куда ж деваться. Бард мотался по друзьям, по раскладушкам. Он как-то приехал к ней на бедный бесплатный ужин, маме он даже понравился, вроде умный образованный мальчик, получше всех прежних, таких и близко не было. И заночевал, и застрял, так уходят в зимовку. Так ложатся на дно, «лег бы на дно как подводная лодка, чтоб не могли запеленговать», должники-то, которые нудно напоминали про бабки, а где их взять?

Незаметно поселился он в ее, то есть в ее родителей, квартире, в дальней комнате. Незаметно въехал бард и так же жил, молча и быстро пробегая по коридору в сортир и обратно, и по ночам иногда прихватывая бутерброды из холодильника. Зина этому была рада: не у всех есть свой, домашний, домовый бард! Это она и подкладывала ему бутерброды, что, может нужней барду иногда, чем когда другие фанатки подкладывают ему себя.

Надо сказать, что у него практически всегда была депрессия, кроме разумеется тех дней, когда он пил. Это единственный человек, который заставлял ее мечтать — настанет день, когда он снова начнет пить. Махнет — и после первого стакана начинается поток энергии, информации, таланта, остроумия — всего чего угодно, но только не скуки и не занудства.

Все же остальное время он был мрачный, злобный, грубый, и никто ему не был нужен. По крайней мере, он так себя позиционировал. Создавал такое впечатление. Она при нем сидела тихо, как мышь.

— Ты же понимаешь что это ничем не закончится? — спрашивали ее подруги. Которые, твари, на самом деле завидовали, небось.

— Вы не понимаете, — отвечала она, — я по-другому к этому отношусь. Каждый час, проведенный с ним, это счастье. Потому что та информация и те знания, которые я от него получаю — это счастье, и неважно, закончится это завтра или через год. Хотя, конечно, чем дольше это протянется, тем лучше… Но мое уважение к этому человеку — просто огромное!

Ну и прочий бред в таком духе.

Она признавалась, в отличие от нас, которые не осмеливаются, что все ее знания абсолютно поверхностны. Что она никогда не была способна учиться всерьез, по-настоящему, и узнавала об устройстве этого мира только через любовников, «Душечка» списана с натуры, а не высосана из пальца, как некоторым наивным кажется.

— Но в какой-то момент я заметила, что… потеряла трепетное отношение к его, б***ь, творчеству. Это связано с тем, что он нанялся писать песни по заказу, сперва на дни рождения, а потом и вовсе про политику.

Надо сказать, что даже на партсобраниях у воров и жуликов! «Цой жив, голосуй за ПЖиВ!» Им нравилось, они смеялись, да им хоть в глаза ссы. Однажды на предвыборном митинге он отбренчал свою рифмованную агитку, а после порвал струны и разбил гитару об пол, и заорал: «Володя ты наш президеееент!» А после подумав добавил: «Ты наш бооооог!» Дядя Володя прям даже улыбнулся. Бард зайдя за кулисы спросил: «А что тут такого?» Поскольку некоторые недобро на него смотрели, и он это заметил. «Да пошли вы все нах,» — добавил он.

Она была недовольна:

— Он реально глубокий бард, тонко чувствующий — но признали его не за это, а за другое, за стеб и за черный юмор, и он с этим согласился, и стал работать на это. Ладно б еще за большие деньги! Так нет. За небольшие. «Ребята, ну х… с вами, я к вам спущусь», — как бы сказал он им, людям из нижнего мира, у которых есть деньги.

Это похоже на начало книжки «Над пропастью…», там переживания похожие, у мальчика, Холдена, когда его брат скурвился и из тонкого писателя стал проходным голливудским сценаристом.

Бабы, какими б они ни были иногда, в целом все ж принципиальней мужиков и не такие продажные.

А как кончилось трепетное отношение, так и романтика пропала. И еще такая деталь: она поняла и призналась себе в том, что если бы бард жил в Жулебино в блочном доме, а не на Гоголевском бульваре — никогда б она не ушла к нему так громко и решительно. Как можно боготворить чела, который живет за МКАДом? В самом деле.

Ну, всегда всё кончается, и часто из-за какой-нибудь грязи, из-за денег, мордобоя или триппера. Она прежде жила другой жизнью, простой. Мужики били ее, искренне презирали, обзывали сукой, да она это и без них про себя знала, называли вещи своими именами, а этот даже не мог из себя выдавить слово «е…ся» а тупо говорил «заниматься любовью», интеллигент хренов. Красивый роман с выс-с-сокими отношениями закончился из-за возвышенных материй. (У нее даже бл***тво после этого стало другое, не просто трение слизистых оболочек, а - с поэтическим флером). Это ли не счастье! И обещание нового счастья: масть вроде переменилась, во всех смыслах, она и покрасилась в блондинку, так с виду фригидней, кстати она и рыжая-то была фейковая, волосы на лобке у нее русые, вот лживая тварь! — и дальше будут новые, не низкие и тупые, но высокие отношения. Пока смерть не разлучит их, — не разлучит ее с мужиками.

Фото: ИТАР-ТАСС/ Александра Мудрац