Васильич и Шариков

В нашем насквозь несовершенном мире все зависит от упаковки. Согласитесь, завернутая в яркий фантик шоколадка гораздо вкуснее развесной, даже если под цветастой оберткой кроется пошлая соевая душонка, а в развесном замухрышке бьется благородное сердце настоящих какао бобов. «Обман чувств», — скажете вы. Не знаю, не знаю…

Любой грузчик подтвердит, что отечественный шестидесятикиллограмовый мешок с крупой гораздо легче, чем импортный пятидесятикиллограмовый с сахаром. И дело тут не в патриотизме, хотя куда же без него? Дело в горловине, которая у отечественного мешка есть, а у импортного начисто отсутствует, видимо из-за нездоровой склонности Запада к избыточной механизации. Надо полагать, европейский производитель рассчитывает на краны, электрокары и ленточные транспортеры, в то время как русская смекалка подсказывает, что несколько пар крепких и непритязательных рук обойдутся гораздо дешевле. Потому-то у отечественных мешков и сохраняется спасительная для работяги горловина. По крайней мере, так обстояло дело несколько десятилетий назад, когда красные флаги еще были большими.

Именно к тому времени относится начало нашей дружбы с грузчиком Васильичем, скрепленной пролитым при совместной разгрузки вагонов потом, а также неоднократными заверениями во взаимном уважении, которыми мы обменивались по итогам наших содержательных бесед.

— Перекури, — великодушно предложил мне Васильич, скинув на поддон очередной мешок с ячкой и неторопливо раскуривая свой «Северок».

Не заставляя долго себя упрашивать, я устроился на свободном ящике, и сразу же достал из-за пазухи книжечку, которую взял почитать у приятеля лишь накануне и не успел дочитать. Книжка была хороша, и я спешил воспользоваться небольшим перерывом, чтобы проглотить последние несколько страниц. Так я и сидел на ящике: покуривая, почитывая и посмеиваясь, поскольку трудно жизнерадостному современному парню не засмеяться, читая впервые «Собачье сердце».

— Смешно? — не выдержав, полюбопытствовал Васильич.

— Оборжешься.

— Что за книга?

— «Собачье сердце» Булгакова. Не читал?

— Не приходилось, — сдержанно ответил бригадир и отправился распечатывать следующий вагон.

Больше он к этой теме в тот день не возвращался, и лишь вечером в раздевалке, уже облачившись в свой мятый пиджачок и неизменную кепочку, которую он всегда надевал с такой серьезной миной, словно это была генеральская фуражка, Васильич небрежно обронил:

— Ты книжку-то дочитал?

— Ага.

— Дай почитать.

— Во! — удивился я, — ты разве читаешь книжки?

Васильич ничего не ответил, только поднял на меня укоризненные глаза цвета осеннего питерского неба.

— Конечно, возьми, — поспешил я снять возникшую неловкость, — Только ненадолго. Она не моя, возвращать нужно.

Через минуту я горько пожалел о своем порыве — «Собачье сердце» было самиздатовской перепечаткой и, чисто теоретически, бригадир вполне мог на меня настучать. Но, рассудив здраво, успокоился: едва ли стоило ожидать такой прыти от бригадира грузчиков.

Книгу Васильич вернул на следующий же день.

— Спасибо, студент.

— Уже прочел, — с недоверием поинтересовался я.

— Прочитал, она не длинная.

— Ну и как? — мне не терпелось обменяться впечатлениями, — Смешно?

— Нет, — на лице старого грузчика не промелькнула даже тень улыбки.

Видимо, на моей физиономии читалось такое недоумение, что бригадир счел необходимым сразу дать необходимые пояснения.

— Недобрая книга, злая.

— Ты, что, Васильич! Ты не понял, это же сатира.

— Отчего не понять? Понял. Только, сатира тоже разная бывает. Одна за человека, другая — против.

В ту смену у бригады было много работы — с юга шли овощи, и случая поговорить с бригадиром все не представлялось. А лежавшая в шкафчике рабочей раздевалки книжка жгла мое сердце. Как же так? У нас в университете ее читали взахлеб, хвалили, закатывая от восторга глаза, и растаскивали на цитаты.

«И — боже Вас сохрани — не читайте до обеда советских газет. Гм… Да ведь других нет! Вот, никаких и не читайте», — разве не смешно? Или вот эта: «Разруха не в клозетах, а в головах». Замечательно. Неужели Васильич настолько туп, что не способен оценить такие блестящие афоризмы? Странно, на дурака он совсем не похож. Тема: «Васильич и „Собачье сердце“» настолько заинтриговала меня, что я решил пойти на материальные издержки и предложил бригадиру после работы выпить по кружке пива.

— Не откажусь, — степенно согласился Васильич. — Кстати, у меня и тарань припасена.
Тарань оказалась что надо — жирная и с икрой; под такую закуску не грех было употребить и по паре кружек, что мы и сделали, с комфортом устроившись на сломанной колченогой скамье, принесенной к пивному ларьку безвестными энтузиастами пенного напитка.
После краткого подведения итогов рабочего дня, выразившегося в примерной оценке заработанных за смену денег (а заработано, надо сказать, было вполне прилично), бригадир пришел в благодушное настроение, и я решил, что для литературоведческих изысканий наступил самый подходящий момент.

— Васильич, так чем тебе «Собачье сердце» не угодило? Ведь хорошо написано.

Бригадир скосил на меня внимательный глаз с натруженной красноватой жилкой в нижнем углу.

— Написано бойко, не спорю. Увлекает. Но, если вдуматься, порядочная гадость. Ты погоди, студент, — предупредил он мои, готовые сорваться с губ, возражения. — Вот, если без хиханек и хаханек, о чем книжка? Два ученых человека, два врача, эксперимента ради скрещивают человека с собакой. Уже подлость порядочная. Но, пойдем дальше: собака превращается в человека, или почти в человека. Но не шибко воспитанного. Не подходит он для их компании: сморкается куда не надо, к девице пристает, семечки лузгает. И они его убивают. Хорошенькое дельце!

От такой трактовки литературного шедевра мой неокрепший еще разум завертелся и поплыл, как пробка от шампанского в потоке сточных вод. Единственное, чем я нашелся возразить:

— Не убивают, а превращают обратно в собаку.

Васильич небрежно усмехнулся уголком рта:

— Нет, брат, убивают. Шарика спасают, а Шарикова убивают. Даже не Шарикова, — поморщился Васильич, — а Клима Чугункина — по сути, они его воскресили. Они же и убили. Задушил его этот доктор, как его?

— Борменталь, — растерянно подсказал я.

— Вот-вот, — согласился Васильич, — Он его и задушил. И после этого они с профессором Преображенским снова стали делать платные операции богатым прохвостам и жить в довольстве и благополучии. Какая из всего этого мораль?

— Не злоупотреблять наукой, — беспомощно пробормотал я.

Васильич посмотрел на меня так, как смотрят обычно на совсем маленьких щенят, у которых разъезжаются лапы на паркете.

— Наука тут ни при чем. Мораль другая — Клим Чугункин хуже собаки.

— Погоди, — попытался я спасти «Собачье сердце», — Чугункин алкоголик и рецидивист.

— Сказано: «Не убий», — Васильич с силой шлепнул тарань о край скамейки, — сказано: «Не судите, да не судимы будите». Что он сделал плохого Борменталю? На балалайке играл?

Чем дальше, тем больше бригадир начинал заводиться:

— Они там все смеются: по трактирам на балалайке играл. Какая, дескать, низость. Вот если бы по ресторанам на гитаре, тогда совсем другое дело. Тьфу, — сплюнул он с отвращением.

К этому времени я уже несколько очухался от неистового натиска старого грузчика.

— Васильич, надо же понимать: вся эта фантастическая история используется Булгаковым как литературный прием для того, чтобы эзоповым языком рассказать о последствиях революции. Всякая революция — это подъем социальных низов на вершину общества. А низы приносят с собой почти животные привычки.

— Низы, верхи… — презрительно процедил мой оппонент. — Последние станут первыми, а первые последними!

Черты лица его заострились, во взгляде появилась непривычная жесткость.

— Они все там хороши: профессор, промышляющий сомнительными операциями, помощник его с аптекарской фамилией…

— Фамилия немецкая, — поспешил уточнить я.

— Вот-вот, — согласился Васильич. — Я о другом: что верхи, что низы. Профессор — авантюрист, а Борменталь — чистый фашист. Шариков-то одних кошек душил, а этот — человека. Тоже мне — умник — интеллигент. Вот такие они все — умники!

Я еще что-то бормотал о художественных достоинствах произведения, о метафорах и гиперболах, о языке образов, но мой собеседник, похоже, меня не слышал.

— Умники, — хрипел он, давясь папиросным дымом, — вам только дай волю! Если на то пошло, шариковых еще можно очеловечить, а борменталей — никогда.

Так мы в тот вечер и не пришли с Васильичем к модному слову «консенсус», не получилось.

Да, честно говоря, я и сейчас не знаю, кто из нас был тогда ближе к истине. Впрочем, о чем я говорю, какая истина, если ныне и присно и во веки веков: «душили мы их, душили, душили-душили»…